— Она в коме, я не могу ждать, — заявил брат. Через минуту я выхватила чемодан и выстав...
— Она в коме, я не могу ждать, — заявил брат. Через минуту я выхватила чемодан и выставила его Ржавый замок старого дерматинового чемодана хрустнул и отвалился в сторону. Денис отбросил отвертку с желтой ручкой прямо на пыльный линолеум. — Ну, наконец-то, — тяжело выдохнул он, утирая лоб грязным рукавом толстовки. — Посмотрим, что бабка прятала от нас четырнадцать лет. — Ты как стервятник, Денис, — я прислонилась к косяку, скрестив руки. — Бабушка еще жива. А ты уже ее вещи потрошишь. — Она в коме, Марин. В третьей палате на ИВЛ. — Брат резко дернул молнию на чемодане. — Врачи дали максимум три дня. А у меня коллекторы вчера монтажной пеной дверь залили. Я не могу больше ждать. В квартире пахло старым корвалолом и залежалой шерстью. Этот запах всегда преследовал бабушку Антонину, сколько я себя помнила. С тех пор как у нее случился инсульт, прошло всего две недели, но дом уже казался мертвым. — Ты должен был думать головой, когда брал кредит на свой дурацкий автосервис, — процедила я. — Восемьсот пятьдесят тысяч долга. Чем ты думал? — Я думал о семье! — Денис зло сверкнул глазами, вытряхивая содержимое чемодана на ковер. Никаких пачек денег, на которые так рассчитывал Деня, внутри не оказалось. Ни сберкнижек, ни золотых колец. Из нутра чемодана посыпались пожелтевшие бумажные треугольники. Десятки аккуратно сложенных писем. Края обтрепались, на некоторых расплылись чернильные пятна. — И это всё? — брат пнул пустой кофр ногой. — Мукулатура? Ради этого она орала на нас каждый раз, когда мы подходили к шкафу? Я опустилась на колени и осторожно взяла один треугольник. Шершавая бумага чуть скрипнула под пальцами. На лицевой стороне стоял выцветший штамп полевой почты. Тысяча девятьсот сорок третий год. — Это дедушкины письма, — тихо сказала я. — С фронта. — Замечательно, — фыркнул Денис. Он достал телефон и начал раздраженно листать контакты. — Память предков. Очень поможет мне не остаться на улице. — Не трогай их, —…