и. — 17 июня 2026 г. в 06:00:12.640
и. — Дуня. Она остановилась. Посмотрела на него, и лицо её вдруг стало совсем старым, испуганным, беспомощным. — Куда же ты от меня? Он крепко обнял её. Евдокия уткнулась лицом ему в грудь и заплакала сразу, горячо, без удержу. Он гладил её по спине большой тяжёлой рукой. — Ты тут давай сама держись, — сказал он хрипло. — С Маринкой схоронитесь в погреб, если что. Слышишь? Как начнётся — не сиди в избе. В погреб. — Да неужто они на старуху руку поднимут? Фрол ничего не ответил. И это молчание было страшнее ответа. Степан Михайлович уже стоял у двери. Он принёс с собой лыжи — сейчас они стояли, прислонённые к стене в сенях. Фрол надел тулуп, подпоясался, сунул за пазуху лепёшки, взял рукавицы. Евдокия всё поправляла на нём воротник, шапку. — Фрол… — Что? — Ты только живи. Он посмотрел на неё долго. Потом наклонился и поцеловал в лоб. — И ты живи, мать. Фрол вышел в сени. Степан Михайлович подал ему лыжи. — Сейчас метель след быстро заметёт. Фрол ещё раз обернулся. В дверях стояла Евдокия. За её спиной осталась вся их жизнь. Евдокия держалась за косяк. — Береги себя. Бог даст - свидимся, — сказал он. Она кивнула. Дверь открылась. Метель сразу ворвалась внутрь, ударила снегом в лицо, загудела в сенях. Мужчины вышли в ночь. Евдокия стояла, пока шаги совсем не стихли. Потом закрыла дверь, задвинула засов, приложилась лбом к холодному дереву. В доме стало пусто. Так пусто, будто вместе с Фролом ушёл из избы весь воздух. Она дошла до печи, забралась наверх, укрылась с головой старым одеялом и там, на печи, завыла — глухо, задавленно, по-бабьи. Метель выла за окнами, а Евдокия - под одеялом, и казалось, вся ночь над Верхним Логом стала одним большим материнским плачем. После ухода Фрола дом стал другим. Не пустым даже — пустота бывает тихая, привычная. А тут в избе стояла такая тревога, будто вместе с Фролом ушла последняя крепкая подпорка, державшая крышу над их головой. Евдокия всё прислушивалась. Днём — к дороге. Ночью — к ветру. Ей всё чудилось: то лыжи скрипнут за окном, то кто-то осторожно стукнет в ставню, то почудится голос Фрола: «Дуня, открывай». Она бросалась к двери, замирала, слушала — и слышала только метель, да далёкий собачий лай. Часто плакала. Не громко, не навзрыд, как в первую ночь, а тихо, по-старушечьи. Успокоившись, шла к Марине. При Евдокии Марина оживала. В её взгляде появлялось что-то детское, доверчивое, давно забытое. Евдокия рассказывала про детей, про Николая, про Кондрата, про Полину. Марина слушала, почти не перебивая. — Кондрат в детстве упрямый был? — спросила она однажды. Евдокия устало усмехнулась. — Он и родился, видно, уже упрямым. Коля бывало заплачет, а этот губы сожмёт — и молчит. Если что задумает, на своем стоит. Тут ни ремень, ни ласка не помогут. Только отцовское слово вес имело. Марина закрыла глаза. — Да. Он такой. Евдокия посмотрела на неё внимательнее. — А что это ты о нем? — Да так, вспомнилось. Она сказала это спокойно, без прежнего девичьего огня, без обиды, без ожидания. Просто, как правду. Евдокия всё чаще оставалась в маленькой комнате. Обе держались друг за друга, как за последнюю надежду в этом страшном времени. Марина видела в Евдокии мать. Не сразу сказала это, но Евдокия сама поняла. По тому, как Марина ждала её шагов. Как старалась не кашлять при ней сильно, чтобы не пугать. Как однажды, когда Евдокия поправляла ей платок, вдруг прижалась щекой к её руке и замерла. — Что ты, дочка? — тихо спросила Евдокия. Марина не ответила. Только глаза закрыла. Сейчас, перед самым краем, материнское участие стало ей нужно так остро, что она сама пугалась этой жажды. Ей хотелось, чтобы кто-то сидел рядом. Чтобы кто-то называл её дочкой. Чтобы кто-то не спрашивал, за что её судили, не отворачивался от её кашля, не считал лишним ртом. Евдокия не отворачивалась. В один вечер ветер вдруг стих. После долгих дней метели наступила странная тишина. В избе потрескивала печь. За окном лежал снег — синий, плотный, холодный. В доме было тихо, только где-то в углу поскрипывала старая доска да слышно