НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 37 — 15 июня 2026 г. в 09:57:00.736
НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 37 Когда Ирина Павловна вернулась, Ольга как раз раскладывала принесённые из комнаты вещи. На ней была юбка, домашняя кофта. Живот в этой одежде уже заметно округлился, и от этого Ольга выглядела другой — не слабой, не испуганной, а какой-то мягкой, тёплой, словно внутри неё вместе с ребёнком поселилась тихая надежда. — Оля! — позвала Ирина Павловна с порога. — Что? — Нам дадут воспитателей. Детей в школу определят. Питание оформят. Одежду будут выдавать. Ольга выпрямилась. — Правда? — Правда. Они несколько секунд смотрели друг на друга, не решаясь радоваться слишком сильно. Потом Ирина Павловна вдруг засмеялась — тихо, устало, сквозь слёзы. — Кажется, Оля, мы выбрались. Ольга опустилась на кровать рядом с чистыми детскими рубашками. — Господи… — выдохнула она. — Неужели? Ирина Павловна села рядом. — Не всё позади. Война-то идёт. Но здесь тепло. Дети не голодают. Нас теперь знают. Это уже много. Ольга положила ладонь на живот. — Да. Очень много. За окнами стоял трескучий мороз. Стёкла были белыми от узоров, улицы скрипели под сапогами, над городом висел зимний дым. Но в детдоме было тепло. В спальнях пахло мылом, чистым бельём и горячей кашей. Дети впервые за долгое время не жались к печке, а играли, спорили из-за карандаша, примеряли новые ботинки, смеялись. Маруся крутилась перед Машей в чистом платьице. — Я красивая? — Очень, — важно сказала Маша. — Только банта нет. Петя сидел рядом с Ваней и показывал ему, как завязывать шнурки. — Вот так. Смотри. Раз — петля, два — другая. Ваня старался, высунув язык от усердия. Ольга смотрела на них и впервые за много месяцев не думала о ближайшей ночи с ужасом. Ночь придёт — и дети будут спать в тепле. Утром дадут завтрак. Потом будут занятия. Потом, может быть, придёт письмо. Надежда ещё была осторожной, слабой, как огонёк. Но он уже горел. — Всё наладится, — тихо сказала Ирина Павловна. Ольга посмотрела на детей, потом на свой живот и кивнула. — Должно наладиться. ** Весь день в Верхнем Логе гудели моторы. Сначала далеко, за лесом, будто гроза ворочалась где-то за холмами. Потом ближе. Потом уже совсем рядом — тяжёлый, рваный, железный гул, от которого дрожали стёкла в избах и тревожно мычала скотина в хлевах. Евдокия стояла у окна, чуть отодвинув край занавески. Смотрела в узкую щёлку, почти не дыша. По дороге через деревню шли танки, машины. За ними — мотоциклы. На машинах сидели чужие солдаты в касках, с автоматами на груди. Они смеялись, курили, переговаривались своей резкой, лающей речью, и от этого у Евдокии всё внутри холодело. Фрол сидел на лавке у печи. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза оставались внимательными. — Что там? — спросил он негромко. Евдокия не сразу ответила. Смотрела, как мотоцикл с коляской притормозил у колодца, как немец в серой шинели указал рукой на дорогу, как другой что-то крикнул и засмеялся. — Едут и едут, — наконец сказала она. — Ни конца, ни края не видать. Как саранча. Фрол тяжело поднялся, хотел подойти к окну, но Евдокия резко обернулась. — Не ходи. Сядь. — Да что я, смотреть не могу? — Не надо им тебя видеть. Он хотел возразить, но только махнул рукой и сел обратно. Оба понимали: теперь смотреть тоже надо было осторожно. Деревня притихла. Даже собаки лаяли не так, как раньше, — коротко, испуганно, будто и они чувствовали, что пришла сила, которой нельзя перечить. В избах не кричали, даже ребятишки сидели тихо, смирно. Марина лежала в маленькой комнате. Она кашляла всё чаще, но теперь старалась кашлять в подушку, чтобы никого не беспокоить. Евдокия приносила ей кипяток и отворачивалась, чтобы не видеть крови на тряпице. — Немцы? — спросила Марина в тот день, когда гул моторов не умолкал до самого вечера. Евдокия остановилась у двери. — Они. Марина закрыла глаза. — Дошли всё-таки. — Лежи, — сказала Евдокия. — Тебе думать вредно. Марина горько усмехнулась. — А теперь кому не вредно? Через два дня всех жителей согнали к конторе. По деревне ходили солдаты и прикладами стучали в ворота. Кричали, показывали руками,