отъехала, тётя Дуся осела на лавку. — 20 июня 2026 г. в 06:21:42.335
отъехала, тётя Дуся осела на лавку. — Господи… — прошептала она. — Думала, будут искать. Лёля стояла посреди комнаты и вдруг поняла, что всё это время почти не дышала. Юлия Макаровна подошла к мальчику, который звал Лёлю, поправила ему одеяло. — Всё, тихо. Дяди ушли. Мальчик смотрел на Лёлю большими испуганными глазами. — Они нас заберут? Лёля подошла, села на край кровати и взяла его горячую руку. — Нет. Никто вас не заберёт. — А они злые? Она провела ладонью по его волосам. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе выздоравливать надо. Он закрыл глаза. Лёля поднялась и посмотрела на Юлию Макаровну. Та была бледная, но держалась. — Вы слышали? — тихо сказала Лёля. — Они спросили про еду. — Слышала. — Хорошо, что спрятали. Юлия Макаровна кивнула. — Дед Иван вовремя всё сделал. Дед Иван появился через день. Немцы наведались и к ним. Лёля рассказала ему про визит. Старик выслушал, медленно снял шапку, перекрестился на тёмный угол. — Значит, пронесло. — Пока. — Пока — тоже жизнь. За окнами уже темнело. В городе, занятом немцами, глухо шумели машины. В спальне опять поднимался кашель — детский, надсадный. Юлия Макаровна переходила от кровати к кровати. Тётя Дуся грела воду. Лёля стояла посреди детдома и понимала: теперь их жизнь будет состоять из малого — спрятать мешок, согреть ребёнка, не выдать страх, не дать чужим сапогам растоптать тех, кто не мог даже подняться с постели. — Выдержим, - тихо сказала она. Юлия Макаровна услышала и обернулась. — Что? — Выдержим, говорю. Юлия Макаровна посмотрела на детей, потом на Лёлю. — Должны. И обе снова вернулись к работе. Дети болели долго. Кашель не отпускал. Он жил в спальнях днём и ночью: сухой, хриплый, надсадный. Юлия Макаровна ходила между кроватями с кружкой, тряпками, редкими порошками, и лицо у неё становилось всё строже. Дети стали худыми и бледными. На лицах лежала долгая усталость. Щёки впали, глаза стали большими, руки — тонкими, как прутики. Даже те, кто уже поднимался с постели, ходили тихо, осторожно, будто берегли в себе остаток тепла. Продукты таяли. И хотя запасы еще были, на их пополнение рассчитывать не приходилось. Как ни экономили, в мешках убывало. А дети всегда хотели есть. Они подходили к кухне, стояли у двери, смотрели на котёл. — Тётя Дуся, а ещё будет? Дуся сердито отворачивалась к печи. — Будет. Куда ж оно денется. А сама потом шептала Лёле: — Ольга Ивановна, завтра опять жиже варить придётся. Лёля кивала. — Варите. Дуся сжимала губы и не отвечала. Дед Иван приходил часто. Знал в подробностях, чем дышит детдом. Однажды предложил: — У нас возле дома земли много. Давайте весной раскопаем ваш огород. Картошки посадим побольше. Лёля посмотрела на него. — Копать некому, дед Иван. — А кто есть, тот и будет. — Нас всего трое. Из детей - старших шестеро. —Шестеро — это уже люди. — Они сами едва поправились. Я сомневаюсь, что они лопату удержат. Дед Иван вздохнул, провёл ладонью по бороде. — А другого пути нет, Ольга Ивановна. Лёля молчала. Она и сама это понимала. До лета они ещё как – нибудь дотянут. На остатках крупы, на жидкой похлёбке. Но следующая зима уже стояла у неё перед глазами — страшная, голодная, тёмная. Если ничего не посадить, потом будет нечем кормить детей. — Будем копать, — согласилась она. Дед Иван кивнул. — Вот и ладно. — Только не знаю, как. — По чуть-чуть. Сегодня грядку, завтра грядку. Лёля невольно усмехнулась. — Так до зимы копать будем. Он посмотрел на неё внимательно. — Ничего, сколько осилим. Это спасение. Немцы наведывались регулярно. Сначала слышались сапоги на ступенях крыльца, потом следовал резкий стук в дверь и чужие голоса. Дети сразу замолкали. Даже самые маленькие уже знали: когда приходят немцы, надо лежать тихо. Солдаты ходили по комнатам, заглядывали в кровати, морщились от запаха болезни, от кашля, от детской худобы. Иногда что-то спрашивали. Иногда просто смотрели. Лёля отвечала ровно, коротко, стараясь не показывать ни страха, ни злости. Они уходили, и только тогда кто-нибудь из малышей начинал плакать — тихо, сдавленно, пряча