НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 46 — 20 июня 2026 г. в 06:21:42.047
НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 46 В тот же день дед Иван начал копать в подполе яму. Потом его сменила тётя Дуся. Потом Лёля. Потом Юлия Макаровна. Работали по очереди — кто мог, сколько мог. Лопата глухо входила в землю, свеча коптила у стены. А утром в город вошли немцы. Сначала послышался гул моторов. Потом стрельба — недолгая, рваная. Потом на улице стало странно тихо. Не мирно, а именно тихо — так бывает перед грозой, когда всё живое прячется. Лёля стояла у окна, не отдёргивая занавеску широко. По улице шли машины. За ними — солдаты. Немецкая речь ударяла по воздуху резко, зло. Люди исчезли с улиц. Ставни закрывались. Городок, ещё вчера тревожный и живой, теперь лежал перед чужой силой притихший, как больной ребёнок под тяжёлой ладонью. Тётя Дуся подошла к Лёле. — Идут? — Да. — Господи помилуй. Работу пришлось ускорить. Дед Иван оставался на ночь. За три ночи продукты схоронили. Мешки с крупой, картошку, муку уложили в яму, прикрыли досками, сверху вернули половицы, поставили старый стол, сундук, пару пустых ящиков. Лёля смотрела на комнату и понимала: если немцы найдут запасы, дети не выживут. Юлия Макаровна продолжала лечить детей. Выручали лекарства, которые принес перед своим исчезновением Юрий Фомич. Прошла неделя. Неделя под немцами была похожа на длинную тёмную ночь. Дети болели. Дед Иван приходил каждое утро — приносил дрова, чинил печи, помогал Дусе. Бабушка Клавдия иногда передавала через него тряпки, старые платки, сушёные травы. — Клавдия сказала, пусть Юлия Макаровна посмотрит, может, сгодится, — говорил дед Иван, кладя узелок на стол. — Спасибо ей. Немцы пришли через неделю. Сначала на улице остановилась машина. Потом в сенях тяжело загрохотали сапоги. Тётя Дуся выронила ложку. Лёля выпрямилась. Юлия Макаровна, стоявшая у кровати больной девочки, медленно обернулась. Вошли трое немцев. Один — офицер, высокий, с чистым холодным лицом. Двое других остались у двери. Они оглядывали помещение с брезгливым любопытством: кровати, одеяла, тазы, детские лица, мокрые тряпки, развешанные у печи. Запах болезни стоял тяжёлый. Кашель то там, то здесь поднимался над комнатой. Девочка у окна застонала и отвернулась к стене. Офицер поморщился. — Kinder? — сказал он резко. Лёля поняла только по тону, что это вопрос. Она шагнула вперёд. — Дети. Детский дом. Немец посмотрел на неё. — Кто главный? Слова перевели не сразу. Один из солдат знал немного по-русски и повторил ломано: — Кто здесь… главный? Лёля почувствовала, как у неё похолодели руки. Но голос не дрогнул. — Я. Офицер оглядел её с головы до ног: худую, бледную, в поношенном платье и старой кофте, с тёмными кругами под глазами. Потом перевёл взгляд на Юлию Макаровну. — Дети больны, - не выдержала Ольга Ивановна. Слово «больны» немец, видно, понял. Он снова поморщился, сделал шаг к ближайшей кровати. Мальчик лет восьми лежал с горящими глазами, тяжело дышал, губы у него пересохли. Немец наклонился, но тут же отступил. — Krank, — сказал он. — Да, больные, — подтвердила Лёля. — Много больных. Юлия Макаровна подошла ближе, держась спокойно. — У детей высокая температура. У многих бронхит. Солдат попытался перевести. Офицер слушал нетерпеливо, оглядывал комнату, где на каждой кровати лежали дети — красные от жара, бледные, кашляющие, укрытые до подбородка. Маленький мальчик вдруг заплакал. — Тётя Лёля… Лёля не обернулась, но сердце у неё сжалось. Офицер снова спросил что-то резко. Солдат перевёл: — Сколько детей? Лёля назвала число. — Еда есть? Вот тут у неё внутри всё замерло. Она видела перед собой комнату, под полом которой лежали мешки. Слышала, как где-то в печи треснуло полено. Чувствовала взгляд тёти Дуси, замершей у двери. — Есть немного, — сказала Лёля. — Для больных. Совсем мало. Офицер смотрел на неё долго. Потом снова поморщился, будто сам воздух этой комнаты был ему неприятен. Развернулся, что-то бросил солдатам и пошёл к выходу. Немцы ушли так же тяжело, как пришли. Сапоги прогрохотали по коридору, дверь хлопнула, потом на улице завёлся мотор. Только когда машина