ла холодно: — 20 августа 2026 г. в 08:59:11.044
ла холодно: — Во всяком случае, ему Лизоньки должно было бы хватить. Михаил Петрович нахмурился. — Не думаю, чтобы Александр сознательно увлёк Натали. — А мне уже безразлично, сознательно или нет. Итог один: моя дочь отказывается от Тобольского. От Тобольского, Михаил Петрович! И ради кого? Ради молодого человека без состояния, без определённой службы, с больной матерью и полуразорённым имением. Он тяжело вздохнул. — Я понимаю твою тревогу. — Нет, вы не понимаете. Вы всё ещё смотрите на него, как на сына Ильи. Как на племянника, которому нужно помочь. А я смотрю на Наталью. На нашу дочь. Имя дочери прозвучало резко и больно. Михаил Петрович встал, подошёл к камину, но не сказал ни слова. Софья Васильевна продолжала: — Мы сделали всё, что могли, и даже больше. Пора наконец родственникам самим принимать решения и решать свои проблемы. — Как ты предлагаешь сказать это Марии Григорьевне? — Так и сказать. Он обернулся. — Софья. — А что? Разве это неправда? Мы их приняли, пригрели, дали Александру дорогу в будущее. А вместо благодарности что получили? Наталья потеряла голову и готова погубить блестящую партию ради человека, который никогда не должен был становиться для неё чем-то большим, чем бедный кузен. — Натали ещё не сказала, что любит именно Александра. Софья Васильевна посмотрела на мужа почти с жалостью. — Она могла этого не говорить. Я видела её лицо. Михаил Петрович отвернулся. Он тоже видел. И именно потому спорить было трудно. — Александр тоже хорош, — сказала Софья Васильевна глуше. — Всё это время он изображал скромность, тишину, неопытность. А вышло, что прекрасно сумел вскружить голову барышне. Да ещё какой барышне — Натали, которая никогда и никем особенно не увлекалась. — Ты несправедлива. — Возможно. Но я мать. Она подошла ближе к столу и положила руку на спинку кресла. — Скажите мне прямо: если бы речь шла не о сыне Ильи, а о всяком другом молодом человеке в таком положении, вы позволили бы ему оставаться в доме после того, как узнали бы о чувствах Натальи? Михаил Петрович не ответил. — Вот видите, — тихо сказала она. В кабинете стало душно. Огонь в камине горел ровно, но Михаилу Петровичу казалось, что воздух тяжелеет с каждой минутой. — Я не могу выгнать Марию Григорьевну, — произнёс он наконец. — Никто не говорит “выгнать”. Мы говорим — устроить. С почётом, с заботой, с объяснением, что ей нужен покой. Это будет даже разумно. А Александр пусть займётся Ланскими. Или службой. Или своим имением. Чем угодно, только не Натальей. Михаил Петрович медленно провёл рукой по лбу. — Натали может воспринять это, как насилие. — Натали сейчас воспринимает, как насилие всё, что не совпадает с её фантазиями. Пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт, если не давать ей пищи для этих чувств. Софья Васильевна говорила уже не горячо, а твёрдо и деловито. Волнение ночи, материнский страх, обида за отвергнутое счастье — всё это в ней сжалось в одно решение. — Наша благотворительность зашла слишком далеко, — сказала она. — Пока она касалась Марии Григорьевны и её болезни — я молчала. Пока речь шла о том, чтобы вывести Александра в свет, — я помогала. Но если эта благотворительность угрожает будущему нашей дочери, ей должен быть положен конец. Михаил Петрович сел обратно к столу. Лицо его было мрачным. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с Марией Григорьевной? — Да. — Когда? — Чем скорее, тем лучше. Не завтра, не через неделю, не после нового бала, не тогда, когда Наталья ещё сильнее уверится в своём безумии. Скоро. Он долго смотрел на лежавшие перед ним бумаги, но не видел ни одной строки. Илья. Мария. Александр. Наталья. Тобольские. Ланские. Всё смешалось в такую тугую семейную петлю, что стоило потянуть за один конец — и больно становилось всем. — Я подумаю, как сказать, — произнёс он. Софья Васильевна поняла: это уже почти согласие. — Думайте, — сказала она. — Только не слишком долго. Она повернулась к двери, но у порога остановилась. — Михаил Петрович. — Что? — Мы можем пожалеть всех. Марию Григорьевну, Александра, даже его бедное буду