ГОРЬКИЙ МЁД 52 ... — 20 августа 2026 г. в 08:59:10.738
ГОРЬКИЙ МЁД 52 Мария Григорьевна закрыла глаза на мгновение, будто сдерживая боль или гнев. — Значит, есть другая. Александр не ответил. — Есть, — сказала она уже твёрже. — Я вижу. Кто она? — Маменька… — Кто? Он прошёлся по комнате, остановился у стола, потом снова повернулся к ней. — Она очень хорошая. Тихая, добрая, честная. Вы её полюбите, когда узнаете. — Не сомневаюсь, — сухо произнесла Мария Григорьевна. — А какого она роду? Александр сжал руки. — Роду не очень знатного. — Вот как. — Но нам хватит фамилии Неретиных. Мария Григорьевна резко подняла на него глаза. — Нам? Ты уже говоришь “нам”? Он вспыхнул. — Я хотел сказать… — Я прекрасно поняла, что ты хотел сказать. А приданое? Богат ли её батюшка? Александр молчал слишком долго. — Саша, — сказала мать уже глухо, — отвечай. — Нет, маменька. Батюшка её не так богат, как бы вам хотелось. Мария Григорьевна будто окаменела. Она сидела неподвижно, но лицо её стало совсем белым. Потом пальцы, лежавшие на подлокотнике, начали мелко дрожать. Дрожь пошла выше — к плечам, к губам. Она попыталась вдохнуть глубже, но дыхание сорвалось. — Маменька! Александр бросился к столику с лекарствами. Руки у него тоже дрожали, но он быстро отмерил капли, подал ей стакан. — Выпейте. Прошу вас. Она хотела отстранить его руку, но сил не было. Сделала несколько глотков, закрыла глаза. Александр опустился перед ней на колено, удерживая её холодные пальцы. — Простите меня, — сказал он. — Я не должен был говорить так резко. Мария Григорьевна открыла глаза. В них уже не было прежней растерянности. Только боль и твёрдость. — Нет, Саша. Ты должен был сказать. Лучше знать беду по имени. — Это не беда. — Беда, если мой сын сам идёт к разорению и называет это чувством. — Маменька… — Молчи. Сейчас молчи. Она перевела дыхание, медленно, с усилием. — Я не позволю тебе портить свою жизнь. Он поднял голову. — Вы не можете решить это за меня. — Пока я жива, — сказала Мария Григорьевна, — я ещё могу попытаться уберечь тебя от гибели. Александр не ответил. Он только держал её руку и чувствовал, как между ними впервые встало не горе, не болезнь, не бедность, а его собственное сердце. В это же время в кабинете Михаила Петровича шёл другой разговор — не менее тяжёлый. Софья Васильевна не сидела. Она ходила от стола к камину и обратно, и по этим ровным, сдержанным шагам Михаил Петрович понимал: жена всё решила и теперь пришла не советоваться, а добиваться согласия. — Если Наталья отказывается от такой партии, как Николай Семёнович Тобольский, — говорила она, — ради бедного Александра, то, простите меня, Михаил Петрович, от этого Александра нужно избавляться. И чем скорее, тем лучше. Михаил Петрович сидел за столом, сцепив руки перед собой. — Ты говоришь слишком резко. — Я говорю поздно. Резче нужно было думать раньше, когда мы распахнули двери нашего дома перед людьми, которые внесли сюда беспокойство. — Они наши родственники. — Именно это я и терпела всё это время. Она остановилась напротив мужа. — Мы приняли их. Поселили. Позвали лучшего доктора. Достали лекарства из-за границы. Ввели Александра Ильича в общество. Сшили ему гардероб. Дали ему возможность показаться в лучших домах. Скажите, чего ещё от нас можно требовать? Михаил Петрович молчал. — Марии Григорьевне стало лучше, — продолжала Софья Васильевна уже спокойнее, но от этого слова её звучали ещё твёрже. — Доктор сам говорил, что ей необходим покой. Прекрасно. Можно устроить её где-нибудь за городом. Тишина, воздух, лечение, надзор. Всё весьма благопристойно. — А Александр? — Александру пора чаще бывать у Ланских. Пусть ищет подход к родителям Лизоньки. Это для него очень хорошая партия. Даже слишком хорошая, если говорить прямо. Михаил Петрович поднял глаза. — Ты думаешь, он действительно нравится Елизавете Андреевне? — Это видят все, кроме разве что самого Александра. Или он делает вид, что не видит. Не знаю, что хуже. Она чуть помедлила и прибави