ГОРЬКИЙ МЁД 51 ... — 19 августа 2026 г. в 10:00:07.221
ГОРЬКИЙ МЁД 51 Марию Григорьевну и Александра следовало отлучить от дома не грубо, не сразу, не так, чтобы Михаил Петрович обвинил её, Софью, в жестокости. Нужно было найти приличный повод. Марии Григорьевне можно было предложить тишину, покой, лечение где-нибудь вне дома. Александру — службу, поручение, поездку, дела по имению. Что угодно, лишь бы разорвать это ежедневное соседство. Софья Васильевна уже не чувствовала ни усталости, ни сожаления. Мысль, наконец обретшая форму, успокоила её. Она вернулась к постели, но не легла. Села у столика, зажгла новую свечу и долго смотрела на её маленькое ровное пламя. Утром нужно будет говорить с Михаилом Петровичем. Спокойно. Разумно. Без женских жалоб. Натали следует спасти от самой себя. А Александра Неретина — как можно скорее вывести из её жизни. За завтраком было почти так же, как накануне за ужином. Стол накрыли безупречно: свежие булки лежали в фарфоровой корзине под тонкой салфеткой, кофе дымился в серебряном кофейнике, сливки стояли в маленьком кувшине, масло — на льду, как полагалось в хорошем доме. Мясо, сыры, джемы. Всё было подано вовремя, всё было красиво, спокойно, прилично. И всё это оставалось почти нетронутым. Михаил Петрович пил кофе короткими глотками и чаще, чем обычно, смотрел не на чашку, а куда-то поверх неё. Софья Васильевна сидела прямая, холодная, с лицом хозяйки, которая не позволит домашнему беспорядку выйти наружу, даже если этот беспорядок уже поселился за столом. Наталья Михайловна почти не притронулась к еде. Она держалась ровно, но в этой ровности было столько упрямства, что Мария Григорьевна сразу это почувствовала. Александр тоже молчал. Он сидел рядом с матерью, отвечал, когда к нему обращались, подавал ей то чашку, то хлеб, но мысли его были далеко. Мария Григорьевна видела: взгляд у сына стал тяжёлым, сосредоточенным, будто он всё утро слушал внутри себя один и тот же неразрешимый вопрос. — Саша, ты совсем не ешь, — сказала она тихо. Он вздрогнул, словно не сразу понял, что говорят с ним. — Ем, маменька. — Нет. Ты только держишь нож. Он посмотрел на свою тарелку и смущённо отложил прибор. — Простите. Я задумался. Софья Васильевна быстро подняла глаза, но ничего не сказала. Наталья тоже услышала эти слова и на мгновение побледнела ещё сильнее. Мария Григорьевна заметила и это. Она не понимала, что происходит, но уже знала: перед нею не простая усталость. В доме что-то случилось. И случилось не между старшими. Это было видно по лицам молодых — по Наталье, которая молчала слишком гордо, и по Александру, который молчал слишком мучительно. — Натали, — произнесла Софья Васильевна сухо, — тебе налить ещё кофе? — Благодарю, маменька. Не нужно. — Ты опять ничего не ешь. — У меня нет аппетита. Михаил Петрович слегка нахмурился. — Надеюсь, это не войдёт у тебя в привычку. Наталья опустила глаза. — Нет, папенька. Ответ был покорный, но в нём не было ни согласия, ни раскаяния. Снова наступила тишина. Лакей сменил тарелки. Серебро тихо звякнуло. За окнами стояло холодное петербургское утро: белый свет падал на скатерть, на бледное лицо Натальи, на сжатые губы Софьи Васильевны, на неподвижную руку Михаила Петровича. Мария Григорьевна чувствовала себя лишней в чужом молчании. Ещё недавно ей казалось, что дом Неретиных живёт по ясным правилам: всё здесь заранее решено, назначено, устроено. Теперь же под этой внешней стройностью проступало что-то тревожное, скрытое. И самое страшное — её сын, её Саша, был в это втянут. После завтрака все поднялись почти одновременно. Наталья Михайловна первой вышла из столовой. Софья Васильевна проводила её взглядом, но не остановила. Михаил Петрович задержался у стола, будто хотел что-то сказать жене, но потом молча направился к кабинету. Мария Григорьевна положила руку на подлокотник кресла. — Саша, проводи меня. Александр тотчас подошёл. — Конечно, маменька. Она опёрлась на его руку. Шла медленно, но сегодня её слабост