ГОРЬКИЙ МЁД 118 — 25 сентября 2026 г. в 06:00:04.281
ГОРЬКИЙ МЁД 118 Евгений тем временем тоже писал родителям. Матери — особенно осторожно. Спрашивал о здоровье, просил беречь себя, уверял, что у него всё хорошо и нет никаких причин волноваться. Василию Фёдоровичу он сообщал об учёбе, знакомых, домашних делах. Писал ровно столько, чтобы отец был спокоен. Получалось убедительно. Слишком убедительно. ** У Евгения и Ильи существовала ещё одна тайна, о которой не знал никто из старших. Политический кружок никуда не исчез. Наоборот, именно там отношения между двумя молодыми людьми словно возвращались к прежней жизни. Стоило им оказаться среди единомышленников, как Мария на время отступала. Там снова существовали Илья и Евгений, связанные общими мыслями, спорами, надеждами. Один горячился, другой удерживал его от крайностей, но оба уже давно смотрели в одну сторону. — Ты сегодня был прав, — говорил Евгений, когда они выходили на улицу. — Запомни этот день. Второго такого может не случиться. Евгений смеялся. И на короткое время становилось почти, как прежде. Эти встречи тоже приходилось скрывать. Ложь постепенно становилась привычной. Снаружи семья Неретиных жила спокойно. А внутри этой спокойной жизни уже существовало слишком много тайн. ** Особняк Сокольских теперь жил совсем иначе, чем прежде. Когда Василий Фёдорович и Анна Кирилловна были в Петербурге, дом никогда по-настоящему не затихал. Теперь половина комнат стояла закрытой, слуг осталось гораздо меньше, а ночами дом погружался в полную тишину. Евгений Васильевич договорился с одним из старых слуг, человеком молчаливым и хорошо понимавшим, когда следует видеть, а когда лучше ничего не замечать. В назначенный час тот отпирал боковую дверь, впускал хозяина и его гостью, а потом снова запирал её. Евгений платил ему щедро и говорил прямо: — Никто не должен знать, кто приходит сюда по вечерам. Слуга лишь кланялся. — Как прикажете, Евгений Васильевич. Управляющий ночью в барском доме не появлялся, остальные слуги давно усвоили, что молодой хозяин не любит лишних вопросов, и потому тайна держалась удивительно легко. Мария Григорьевна приезжала нечасто и всегда поздно, когда улицы уже пустели, а в соседних домах гасли окна. В первый раз, оказавшись внутри, она всё равно остановилась в передней и тихо спросила: — Евгений Васильевич, а если нас увидят? Евгений снял с неё тёплую накидку и улыбнулся. — Не увидят. — Вы так уверены? — Я всё устроил. — Вот это меня и тревожит. У вас слишком довольный вид человека, который устроил что-то нехорошее. — Нехорошее было бы не видеть вас. Мария покачала головой. — Вот поэтому с вами невозможно разговаривать серьёзно. — А я совершенно серьёзен. Он провёл её в небольшую гостиную, где заранее велел затопить камин. Там было тепло и тихо. Огонь отражался в полированных боках мебели, потрескивали поленья, за тяжёлыми шторами почти не слышался ветер. В огромном доме эта одна освещённая комната казалась отдельным маленьким миром, куда не могли войти ни родители, ни знакомые, ни общество со своими правилами. Они садились рядом у камина и говорили обо всём, о чём не могли говорить на людях. Мария рассказывала о матери, о книгах, о музыке. Она говорила легко, почти с улыбкой, но Евгений слышал за этой лёгкостью то, что она не договаривала. — Машенька, я хочу вам помочь. Разрешите купить вам шубку. — Нам хватает на жизнь. — Это не ответ. — Другого не будет. — Почему? Она посмотрела на него. — Потому что я не собираюсь брать у вас деньги. — А если мне хочется помочь? — А мне хочется сохранить хоть немного гордости. Евгений раздражённо откинулся на спинку кресла. — Вот вы, Кислицыны, ужасно гордые. Мария рассмеялась. — А вы, Сокольские, уверены, что всё можно устроить деньгами. — Не всё. Он повернулся к ней. — Вас, например, нельзя. — Я рада, что вы поняли. В такие минуты им было легко. Тайна превращалась почти в приключение. Они сидели рядом, спорили, смеялись, иногда надолго замолкали, просто глядя на огонь. Но однажды разговор стал совсем другим. Мария заметила на столе книгу, которую прежде у Евгения не