прашивать? — 26 сентября 2026 г. в 05:46:50.802
прашивать? — Прошу вас. Пока просто не вмешивайтесь. Отец смотрел на него долго, почти не узнавая. Перед ним стоял тот самый младший сын, которого он считал рассудительным, осторожным, не склонным к безумным поступкам, а теперь этот сын находился под конвоем. Комнату Ильи обыскали значительно быстрее. Здесь не было тайников, не лежали бумаги, приготовленные к распространению. Илья всегда относился к подобным вещам осторожнее, но совсем чистым его кабинет тоже не оказался. Нашли копию обращения. Пётр Константинович увидел её на столе. — Что это? Офицер не ответил, только перевернул страницу. Поля были исписаны рукой Ильи, возле наиболее резких мест стояли замечания. Где-то он спорил, где-то предупреждал, где-то требовал убрать призыв к тайным действиям. Отец быстро понял смысл. — Но он же возражает! Офицер поднял глаза. — Это будет установлено следствием. — Здесь написано его рукой, что он против тайного заговора. — Здесь также написано его рукой, что он обсуждал этот текст. Пётр Константинович побледнел. — Обсуждать ещё не значит участвовать в преступлении. Илья шагнул к отцу. — Папенька. — Молчи! Это было первое резкое слово, которое он бросил сыну. В комнате стало тихо. Пётр Константинович тяжело дышал. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Илья опустил глаза. — Понимаю. — Нет. Если бы понимал, этого бы не произошло. Пётр Константинович опустился на стул. Обыск закончился, сына увели. Отец Ильи Петровича с трудом дождался утра, чтобы узнать подробности. Всё оказалось ужасно. Он не мог даже представить степень обрушившейся беды: оба мальчика — и собственный сын, и тот, кого он обещал старому другу беречь, как родного, всё это время жили рядом с ним другой жизнью. Только месяца два назад он писал Сокольскому за границу, что Евгений Васильевич ведёт себя благоразумно, считал, что защищает мальчика от опасных сердечных увлечений, а Евгений и Илья пошли по более скользкой дороге и додумались иметь в головах запрещенные мысли. Евгений и Илья оказались в крепости. Они не знали, где находится другой, что нашли во время обысков, кого ещё задержали, кто заговорил и с чьих показаний всё началось. Первые дни их вообще ни о чём не спрашивали, и это молчание оказалось тяжелее допросов. Человеку оставляли только собственную память. В одиночестве каждое случайно сказанное слово вдруг начинало казаться опасным, вспоминались лица, письма, фамилии, адреса. Возникал самый страшный вопрос: что уже известно следствию? Евгения Васильевича вызвали первым. На столе перед чиновниками лежало всё то, что ещё недавно он считал надёжно спрятанным в собственном доме: его тетрадь, экземпляры обращения, списки, адреса. — Кто составлял текст? — Мы обсуждали его вместе. — Кто написал большую часть? Евгений молчал. — Это ваш почерк? — Мой. — Эти исправления ваши? — Мои. — Эти экземпляры кому предназначались? — Знакомым. — С какой целью? — Дать прочитать. — То есть распространить. — Прочитать и поднять мятеж — не одно и то же. Чиновник спокойно посмотрел на него. — Как назвать ваши действия, определять будете не вы. Евгений стиснул зубы. — Мы не готовили восстания. — Вас об этом пока не спрашивали. После допроса его снова увели в камеру. Илью допрашивали отдельно. Перед ним положили обращение с его пометками. — Здесь написано вашей рукой: «Это превратит мысль в заговор». — Да. — Следовательно, вы понимали характер действий? — Именно поэтому возражал. — Но продолжали присутствовать на собраниях. — Продолжал. — Знали, что текст намерены передавать дальше? Илья помолчал. — Знал. — Почему не сообщили? Он поднял глаза. — Потому, что не считал своих друзей преступниками. Чиновник что-то записал. Илья смотрел на движущееся перо и вдруг с особенной ясностью почувствовал, насколько легко человеческая мысль превращается здесь в формулировку. Он сказал: не считал друзей преступниками — на бумаге появится: знал и не донёс. Он спорил с призывом к тайным действиям — на бумаге останется: участвовал в обсуждении. Он призывал к осторожности, но всё равно находился там, и этого