ГОРЬКИЙ МЁД 120 — 26 сентября 2026 г. в 05:46:50.501
ГОРЬКИЙ МЁД 120 Начало Когда Евгения вернули в комнату, Илья сразу заметил, что карман его сюртука пуст. Они встретились глазами, и спрашивать не потребовалось. До этой минуты оставалась хотя бы слабая надежда представить собрание горячими разговорами молодых людей, теперь она исчезла. Обыск продолжался долго. Переворачивали книги, читали письма, проверяли каждый лист. Всё найденное складывали отдельно, описывали, перевязывали и опечатывали сургучом, а потом арестованных вывели во двор, где уже ждали закрытые экипажи. Их рассаживали отдельно. Евгений уже ступил к своему экипажу, когда успел обернуться. Илья стоял у другого. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и ни Марии, ни ревности, ни месяцев отчуждения в эту минуту между ними словно не существовало. Осталось только одно: они снова оказались друзьями, попавшими в одну беду. Но поговорить им не дали, дверцы закрылись. В ту же ночь отдельные команды отправились в дома Неретиных и Сокольских. Жандармы торопились именно потому, что прекрасно понимали: если известие об арестах дойдёт до родственников раньше них, бумаги успеют исчезнуть. Особняк Сокольских стоял почти тёмным. Дом, которым последние месяцы Евгений распоряжался свободно, встретил пришедших пустыми коридорами. Василий Фёдорович и Анна Кирилловна находились за границей, прислуги осталось немного, и появление жандармов перед рассветом произвело настоящий переполох. Разбуженный швейцар открыл не сразу. — Евгения Васильевича нет дома. — Нам известно. — Господа хозяева за границей. — Нам известно и это. Открывайте. Слуга побледнел, а через несколько минут в комнатах уже горели свечи. Обыскивали кабинет и спальню Евгения, и именно здесь положение становилось по-настоящему страшным. В собственном доме Евгений чувствовал себя слишком уверенно. Сюда он приносил то, чего не решался держать у Неретиных, здесь оставлял книги, рукописи, записи, полагаясь на пустой дом, молчание хорошо оплачиваемых слуг и отсутствие родителей. Жандармы начали с письменного стола, потом перешли к шкафам. Снимали книги, перелистывали, встряхивали, читали пометки, разбирали ящики. Сначала нашли несколько запрещённых сочинений и рукописный текст, потом — тетради Евгения с собственными рассуждениями. Но этого оказалось мало. Один из жандармов вернулся к бюро, несколько раз выдвинул и вставил нижний ящик, затем постучал по задней стенке. Звук оказался другим. Панель поддели ножом и обнаружили за ней свёрток, обёрнутый серой бумагой и перевязанный чёрной лентой. На стол легла толстая тетрадь, исписанная почерком Евгения, потом ещё несколько экземпляров того самого обращения. Чиновник перебирал их молча, а человек рядом заносил каждую вещь в опись. Теперь всё становилось слишком ясно. Евгений не просто посещал кружок, не просто слушал и спорил — он писал, исправлял, готовил тексты, собирался передавать их дальше. К рассвету кабинет Сокольского выглядел так, будто из него вынули саму тайную жизнь хозяина и разложили её на столе перед посторонними. Один из слуг робко спросил: — Что же теперь будет с Евгением Васильевичем? Никто ему не ответил. Почти одновременно начался обыск и в доме Неретиных. Там всё произошло иначе. Илью взяли с собой на обыск. Возможно потому, что папенька его был при большой власти и, в отличие от Сокольского, находился дома. Евгения привезли под конвоем, дом уже просыпался. Пётр Константинович вышел навстречу и не сразу понял, что видит. Сначала посмотрел на сына, потом на жандармов, и лицо его изменилось. — Илья? — Папенька… — Что произошло? Офицер выступил вперёд. — Позвольте прежде исполнить предписание. Пётр Константинович резко повернулся к нему. — Какое предписание? Ему показали бумагу. Он прочёл её, затем перечитал ещё раз. — Государственное дело? Илья молчал. Отец поднял на него глаза. — Ты? — Папенька, сейчас лучше ничего не спрашивать. Эта фраза поразила Петра Константиновича едва ли не сильнее самого появления жандармов. — Не спрашивать? В мой дом ночью приводят под караулом моего сына, а ты говоришь мне не с