ГОРЬКИЙ МЁД 121 — 27 сентября 2026 г. в 06:00:09.355
ГОРЬКИЙ МЁД 121 Начало Положение Евгения оказалось тяжелым. Его собственные бумаги говорили слишком много: на них стоял его почерк, его исправления, его указания. То, что он считал размышлениями и попыткой передать идеи знакомым, следствие теперь могло представить, как создание тайной сети. И всё же страшнее собственного будущего для обоих была неизвестность о другом. Илья не знал, что говорит Евгений, а Евгений не знал, что нашли у Ильи. Они сидели совсем недалеко друг от друга, разделённые толстыми стенами, караулом и молчанием, но каждый был совершенно один. ** Пётр Константинович несколько дней жил словно оглушённый. Сначала он ещё упрямо держался за мысль, что всё можно уладить: найти нужных людей, добиться объяснений, доказать, что молодые люди зашли слишком далеко по неопытности, а не по злому умыслу. Илья был его сыном — рассудительным, осторожным, не склонным к безумствам. Да, он посещал кружок, читал рукописи, спорил, делал пометки, но Пётр Константинович убеждал себя, что это ещё не делает его преступником. Он поднимал старые связи, посылал записки, просил о встречах, возвращался домой поздно и всё мрачнее. На вопросы жены отвечал одно и то же: — Разберутся. Но теперь это звучало уже не как уверенность, а как попытка убедить самого себя. А потом ему сообщили об Евгении. Человек из министерства, с большими связями и возможностями, памятуя о высоком чине Сокольского – старшего, тихо прошептал: — Положение Евгения Васильевича гораздо тяжелее. От тюрьмы его вряд ли удастся спасти, - сказал он. Неретин медленно повернулся. — Почему? — При нём были бумаги. А при обыске рукописи, списки, собственные записи. Это указывает на то, что он был не просто участником разговоров. После этих слов Пётр Константинович медленно опустился в кресло. Ноги вдруг перестали держать. Перед глазами возник Василий Фёдорович в тот вечер перед отъездом. Его тревожное лицо, просьба присмотреть за сыном и собственный ответ, сказанный почти с обидой на саму возможность сомнения: — Не беспокойтесь. Будет у меня, как родной. Как родной. Пётр Константинович закрыл глаза. Родной Илья сидел под следствием. И Евгений, которого он обещал беречь, как сына, тоже. Особенно мучительным было то, что всё это происходило у него на глазах. Он видел их ежедневно, говорил с ними, наставлял, писал Василию Фёдоровичу за границу, что тревожиться не о чем. А молодые люди тем временем продолжали ходить на тайные собрания. Пётр Константинович слёг. Утром он не вышел из спальни, к полудню лицо посерело, появилась тяжёлая слабость, сердце работало неровно. Врач, которого вызвали к нему, потребовал полного покоя. Пётр Константинович горько усмехнулся. — Покой? Тогда верните мне обоих мальчиков домой. Врач ничего не ответил. Несколько дней Неретин почти не вставал. Рядом с постелью лежали записки, фамилии, адреса людей, к которым ещё можно было обратиться. Он перебирал их, вычёркивал одни имена, вписывал другие, снова возвращался к тем, кого уже просил о помощи. И постепенно понял: дело действительно серьёзное. У Ильи ещё оставалась надежда. Его пометки показывали, что он возражал против самых опасных предложений, предостерегал, спорил, не хотел превращать кружок в тайную организацию. Это не снимало вины, но хотя бы оставляло возможность для защиты. С Евгением всё выглядело гораздо хуже. Чем больше подробностей доходило до Петра Константиновича, тем яснее становилось: следствие видит в нём одного из самых деятельных участников. Однажды Неретин спросил человека, который занимался его поручениями: — Они считают его одним из главных? Тот отвёл глаза. — Говорите. — Похоже, да. Пётр Константинович долго молчал. — Он ещё мальчишка. — Для следствия — уже нет. Эти слова окончательно разрушили остатки надежды на то, что всё можно будет уладить. Пётр Константинович понял, что одного его влияния недостаточно. Нужен был Василий Фёдорович. И именно этого он боялся больше всего. Писать другу. Сообщить, что сын, которого тот оставил под его защитой, находится в тюрьме по государственному