делу. — 27 сентября 2026 г. в 06:00:09.638
делу. Он сел за стол ещё слабый от болезни и долго смотрел на чистый лист, не решаясь начать. Потом всё-таки написал: «Дорогой мой Василий Фёдорович! Пишу вам с тяжёлым сердцем: Евгений Васильевич арестован. Вместе с ним под следствием находится и мой Илья. Дело государственное. Положение вашего сына особенно тяжёлое: при нём и в вашем петербургском доме найдены рукописи, списки и другие бумаги, которые следствие считает серьёзными доказательствами вины. Я уже хлопочу, использую все связи, какие могу, но начинаю понимать, что одного моего влияния недостаточно. Вы должны возвратиться, как можно скорее. Евгения нужно спасать». Он перечитал письмо от начала до конца иприписал: «Простите меня». Пётр Константинович не знал, виноват ли он перед Василием Федоровичем на самом деле. Евгений был взрослым человеком, имел собственный дом, собственную волю и умел скрывать то, что хотел скрыть. Но это уже ничего не меняло. Он дал обещание. И теперь сын его друга сидел за решёткой. Пётр Константинович запечатал письмо и велел отправить его немедленно. Пётр Константинович долго сидел неподвижно, глядя перед собой, и впервые за все эти дни остро почувствовал: теперь началась настоящая борьба. Пока он пытался убедить себя, что дело можно смягчить, время ещё будто оставалось. Теперь же стало ясно — время работает против них. Оставалось только надеяться, что Василий Фёдорович успеет вернуться раньше, чем решат судьбу Евгения. ** Письмо Петра Константиновича Сокольский-старший получил утром. Он только вернулся с прогулки и собирался завтракать, когда слуга принёс почту. Среди нескольких конвертов сразу бросился в глаза знакомый почерк Неретина. Василий Фёдорович взял письмо без тревоги: Пётр писал ему регулярно, и до сих пор в его посланиях всё было спокойно. Евгений, по словам друга, вёл себя благоразумно, много времени бывал у Неретиных, не доставлял хлопот, и это успокаивало. Первые строки он прочитал почти рассеянно, но затем остановился. «Евгений арестован». Василий Фёдорович перечитал фразу ещё раз, потом ещё. Будто от повторения слова могли сложиться иначе. Он медленно опустился в кресло, не веря в написанное. Его Женя? Единственный сын? Сокольский? Арестован по государственному делу? Он продолжил читать, и с каждой строкой лицо становилось всё тяжелее. Тайные собрания, политические сочинения, бумаги, рукописи, списки, следствие. Василий Фёдорович почувствовал, как к горлу поднимается горячая волна гнева. Он ещё мог бы понять какую-нибудь юношескую глупость: карты, долги, скандал, женщину, наконец. Даже история с Марией Григорьевной, так напугавшая Анну Кирилловну, теперь казалась почти безобидной. Но это? Выступать против существующего порядка, против той самой власти, которая дала их семье всё? Василий Фёдорович резко поднялся и прошёлся по комнате. Он всегда презирал людей, рассуждавших о революциях и переустройстве государства. Считал их либо безумцами, либо неблагодарными честолюбцами, которым мало того, что они имеют. Особенно раздражали его молодые дворяне, получившие хорошее воспитание, образование, положение, состояние, а затем вдруг решившие, что именно им поручено переделывать Россию. Теперь среди таких людей оказался его сын. Евгений имел всё: имя, богатство, образование, дом в Петербурге, связи, положение, будущее, о котором многие могли только мечтать. Василий Фёдорович не понимал одного: чего ему не хватало? Чего ещё можно было желать? Он снова взял письмо и начал читать уже медленнее. Теперь взгляд зацепился за другое: «положение Жени особенно тяжёлое». Эти слова мгновенно отрезвили его. Гнев отступил, уступив место страху. Василий Фёдорович слишком хорошо понимал, что означает государственное дело. Здесь фамилия Сокольских могла не помочь. Наоборот, громкое имя только сделает произошедшее заметнее. Если у Евгения действительно нашли бумаги, если следствие считает его одним из деятельных участников, то медлить нельзя. Сына нужно было спасать. Он уже потянулся к звонку, когда дверь открылась и вошла Анна Кирилловна. Она выгл