ГОРЬКИЙ МЁД 122 — 28 сентября 2026 г. в 06:00:11.213
ГОРЬКИЙ МЁД 122 Начало Сборы начались в тот же день. Василий Фёдорович торопил слуг, несколько раз менял распоряжения, сам проверял бумаги, письма, деньги. Внешне всё выглядело, как срочный деловой отъезд, но внутри его разрывали страх и гнев. Он не мог перестать думать об одном: что сейчас делает Евгений, где он находится, знает ли уже, что родители получили известие, понимает ли, насколько тяжёло его положение. Перед самым отъездом Анна Кирилловна снова подошла к мужу. — Напишите сразу, как приедете. — Обязательно. — И пока вы будете дома, Евгений пусть живет с вами. Василий Фёдорович на мгновение застыл, но она этого не заметила. — Разумеется. — Скажите ему, что я скучаю. Он опустил глаза. — Скажу. Анна Кирилловна поправила ему воротник, задержала ладонь на плече. — И возвращайтесь скорее. — Вернусь. Он поцеловал жену в лоб и быстро отвернулся. Уже в экипаже Василий Фёдорович снова достал письмо Петра Константиновича. Теперь он читал его не как отец, потрясённый поступком сына, а как человек, который едет спасать единственного наследника. Гнев остался, непонимание осталось, но всё это можно было отложить. Сначала нужно было вернуть Евгения домой. В Петербург Василий Фёдорович вернулся уже другим человеком. Дорога показалась бесконечной. Он почти не спал, ел через силу и всё время перечитывал письмо Петра Константиновича, хотя знал его уже почти наизусть. Пока экипаж катился по знакомым улицам столицы, Василий Фёдорович всё ещё цеплялся за надежду, что на месте многое окажется преувеличенным. В письмах всегда всё выглядит страшнее. Бумага не передаёт оттенков, обстоятельств, тех возможностей, которые появляются, когда начинаешь действовать сам. Но стоило ему войти в собственный дом, как эта надежда дала первую трещину. Слуги встретили хозяина непривычно тихо. Никто не бросился с обычными расспросами о дороге, о здоровье Анны Кирилловны, никто не улыбнулся. Лица были напряжённые, взгляды отводились. Василий Фёдорович распорядился готовить камзол, поднялся наверх. В глаза сразу бросилась опечатанная дверь комнаты сына. Он остановился перед ней и долго не двигался. Потом поднял руку, будто хотел коснуться двери, но не сделал этого. — Господи, Женя… — проговорил он едва слышно. — Что же ты натворил? Ответа, конечно, не было. Уже через час он снова был в экипаже. Начались поездки по министерствам, приёмным, домам людей, которые ещё недавно при встрече пожимали ему руку, задерживали возле себя, приглашали заходить без церемоний. Василий Фёдорович ехал к ним с той уверенностью, которая вырабатывается годами у человека, привыкшего знать цену своему имени и своему положению. Но теперь всё оказалось иначе. Его принимали. Вежливо. Корректно. Иногда даже сочувственно. И почти всегда старались, как можно быстрее закончить разговор. — Мне необходимо знать, в чём именно обвиняют моего сына. — Следствие идёт. — Я это понимаю. Но вы можете хотя бы сказать, насколько всё серьёзно? Пауза. — Серьёзно. — Можно ли добиться пересмотра некоторых обстоятельств? — Пока нет. — Свидание? — Не разрешено. — Кто может разрешить? Собеседник смотрел куда-то мимо него. — Не могу вам сказать. Раньше такой разговор был бы невозможен. Василий Фёдорович чувствовал это особенно остро. Он видел, как люди, ещё недавно охотно беседовавшие с ним о службе, назначениях, политике, вдруг становились занятыми, осторожными, почти холодными. Никто не грубил. Напротив, ему предлагали кресло, спрашивали о здоровье Анны Кирилловны, выражали надежду на благополучный исход. Но стоило назвать имя Евгения — и разговор мгновенно менялся. — Василий Фёдорович, вы же понимаете… — Я хочу понять. — Государственное дело. — Я знаю, что государственное! — однажды не выдержал он. — Мне это повторяют в каждом кабинете. Скажите мне другое: что можно сделать? Собеседник помолчал. — Сейчас — немного. Это «немного» преследовало его. Василий Фёдорович вызвал людей, которым доверял много лет. Поручил узнавать, какие бумаги обнаружены, что именно вменяют Евгению, кто из арестованных уже допрошен.