Он хотел знать всё, и в первую очередь, в каком состоянии находится сын. — 28 сентября 2026 г. в 06:00:11.456
Он хотел знать всё, и в первую очередь, в каком состоянии находится сын. Новости приходили тяжёлые. Рукописи. Подготовленные списки. Собственные записи. Намерение передавать тексты другим. Чем больше он узнавал, тем меньше оставалось места для самообмана. После двух дней бесплодных хлопот Василий Фёдорович поехал к Неретиным. Пётр Константинович встретил его сразу же, как только ему доложили о прибытии гостя. За те недели, что они не виделись, он заметно сдал. Лицо осунулось, под глазами появились тёмные круги. При виде старого друга Пётр Константинович сделал шаг навстречу и остановился. Некоторое время оба молчали. Потом Неретин проговорил: — Простите меня, Василий Федорович. Тот резко поднял голову. — За что? — Не доглядел. — А как вы могли доглядеть? Пётр Константинович отвёл глаза. — Вы оставили его мне. — Я оставил взрослого сына, а не десятилетнего мальчика. — Я писал вам, что всё спокойно. — А вы что-нибудь знали? — Ничего. Пётр Константинович тяжело опустился в кресло. — Они вели себя как обычно. Илья — как всегда. Евгений — тоже. Обедали с нами, выезжали, разговаривали. Я смотрел на них каждый день и ничего не видел. Василий Фёдорович прошёлся по кабинету. — А теперь выясняется, что они всё это время ходили на свои собрания. — Да. — И Евгений Васильевич писал эти бумаги. Василий Фёдорович остановился у окна. — Я не понимаю его, Пётр. — Я тоже многого не понимаю. — Ему было дано всё. Всё! Зачем ему понадобилось бороться с тем строем, который дал ему имя, положение, будущее? Пётр Константинович устало посмотрел на друга. — Наверное, они сами на этот вопрос ответили бы иначе. — Пусть сначала выйдут оттуда. Потом я выслушаю все их ответы. Они долго говорили о возможностях, перебирали фамилии, вспоминали людей, которые могли хотя бы передать просьбу дальше. Пётр Константинович делился тем, что уже успел узнать. Василий Фёдорович слушал, задавал вопросы, иногда резко вставал, снова садился, но постепенно становилось ясно: главная беда заключалась именно в том, что оба они имели дело уже не с частным проступком молодых людей. Государственное дело жило по своим законам. ** Василий Фёдорович несколько раз подавал прошение о свидании с сыном. Ответа ждал мучительно. В первый раз отказали. Он подал снова. Снова отказ. — Хотя бы на несколько минут, — требовал он. — Я его отец. — Понимаем. — Тогда разрешите. — Пока невозможно. — Почему? — Следствие. Это слово уже начинало вызывать у него ненависть. Он не знал даже, как выглядит Евгений. Здоров ли. Не болен ли. Спит ли. Ест ли. Что думает. Понимает ли, что отец вернулся и пытается добраться до него. Возвращаться к Анне Кирилловне теперь было невозможно. Василий Фёдорович сел писать ей письмо и долго не мог начать. Жена ждала его. Ждала вестей о сыне. А он должен был снова солгать. «Дорогая моя Анна Кирилловна, государственные дела задерживают меня в Петербурге дольше, чем я предполагал. Прошу вас ни о чём не беспокоиться и продолжать лечение…» Он остановился. Потом написал самое трудное: «Нашего сына я видел. Он здоров, у него всё хорошо. Велел передать вам, чтобы вы берегли себя». Перо замерло. Василий Фёдорович закрыл глаза. Он не видел сына. Не слышал его голоса. Даже не знал, в каком состоянии тот находится. Он заставил себя закончить письмо. Следующие дни превратились в бесконечное движение. Утром Василий Фёдорович уже был в одном кабинете, к полудню ехал в другой, вечером принимал людей дома, писал записки, посылал помощников, ждал ответов. Он использовал всё, что мог: старые знакомства, служебные связи, деньги. Деньги уходили легко. Конверты переходили из рук в руки, но теперь даже это почти не помогало. Люди соглашались разузнать, передать просьбу, подсказать, куда обратиться. Но когда речь заходила о самом деле — об обвинении, о статье, о возможности повлиять на следствие, — лица менялись. — Василий Фёдорович, не просите. — Почему? — Вы сами понимаете. — Нет. Я хочу услышать. — Это государственное дело. Продолжение.