ядами. — 28 сентября 2026 г. в 10:00:03.762
ядами. Евгений медленно сел. Начались вопросы. Следователь возвращался к одним и тем же обстоятельствам с разных сторон, менял формулировки, сталкивал ответы, перечитывал отрывки из показаний, пытался заставить одного подтвердить то, от чего отказывался другой. — Кто предложил передавать обращение дальше? Евгений ответил первым: — Я. — Вы уверены? — Совершенно. Следователь перелистнул бумаги. — Однако здесь есть замечания господина Неретина. — Замечания были против распространения. — Значит, он знал, что распространение предполагается? Евгений посмотрел на Илью и сразу ответил: — Знал потому, что я говорил об этом. Он возражал. — Но присутствовал при обсуждении. — Присутствовал. — Почему же тогда продолжал приходить? Илья открыл рот, но Евгений перебил: — Потому что я убеждал его. Следователь нахмурился. — Я спрашивал не вас. Евгений замолчал. — Господин Неретин? Илья ответил спокойно: — Я продолжал бывать на собраниях, потому что считал, что спорить с опасной мыслью лучше, чем оставить её без возражения. Следователь посмотрел на него внимательно, потом снова перевёл взгляд на Евгения. — А списки? Кто готовил их? — Я. — Все? — Все. Вопросы становились всё жёстче. Илья несколько раз видел: Евгений берёт на себя больше, чем следовало. Там, где можно было сослаться на общее обсуждение, он говорил: «я». Там, где участие разделялось между несколькими людьми, Евгений опять отвечал: «я предложил», «я написал», «я решил». Однажды Илья не выдержал: — Это не совсем так. Евгений мгновенно посмотрел на него. — Так. — Евгений Васильевич… — Я сказал: так. Следователь откинулся на спинку кресла. — Очень благородно, господин Сокольский. Только следствие интересует не благородство, а истина. Евгений усмехнулся. — Тогда спрашивайте меня. — Мы и спрашиваем. Ему предложили подтвердить, что Неретин участвовал в составлении правил общества, он ответил твёрдо: — Илья Петрович не только не составлял этих правил, но требовал их уничтожить. Он говорил, что мы переступаем границу между рассуждением и преступлением. — Однако он не донёс о ваших намерениях, — заметил следователь. — Не донёс, — согласился Евгений. — Потому что считал нас заблуждающимися друзьями, а не государственными преступниками. Если это вина, она принадлежит ему. Всё остальное принадлежит мне. Илья, сидевший напротив, резко поднял голову. — Евгений… — Молчите, господин Неретин, — оборвал его председатель. — Здесь не место для дружеских объяснений. Сокольский продолжал отвечать прямо, иногда резко, почти вызывающе. Не отказывался ни от своих записей, ни от рукописей, ни от приготовленных копий. Даже там, где можно было попытаться смягчить собственное участие, Евгений этого не делал. Наконец он сам спросил: — Каково моё положение? Следователь задержал на нём взгляд. — Вы действительно хотите услышать? — Да. — Печальное. В комнате стало тихо. Евгений слегка побледнел, но больше ничего не спросил. Илья почувствовал, как внутри всё сжалось. Он давно понимал, что положение друга хуже его собственного, но одно дело — догадываться и совсем другое — услышать это вслух от человека, который видел материалы дела. Следователь собрал бумаги. — На сегодня достаточно. Он потянулся к колокольчику и позвонил. Вошли конвойные. Илья поднялся. Евгений тоже встал. Теперь они снова смотрели друг на друга, и оба понимали: через несколько секунд их разведут, и никто не знает, увидятся ли они ещё когда-нибудь. Евгений сделал несколько шагов, потом вдруг резко обернулся. — Илья! Следователь поднял голову. — Господин Сокольский! Но Евгений уже говорил быстро, торопясь, словно боялся, что его не успеют услышать: — Илья, прошу тебя, не оставляй Марию Григорьевну! Конвойный дёрнул его за руку. — Идёмте. — Подождите! — Евгений почти вырвался. — Илья, тебя выпустят. Твоей вины здесь нет. Во всём виноват я. Ты слышишь? Не оставляй Машеньку! Следователь резко поднялся. — Прекратить! Евгений не слушал. — Обещай мне! Илья, обещай! Он уже стоял в дверях, удерживаемый конвойными, но всё ещё смотрел только на друга. Продо