ГОРЬКИЙ МЁД 123 — 28 сентября 2026 г. в 10:00:03.492
ГОРЬКИЙ МЁД 123 Однажды один из людей, которому Василий Федорович особенно доверял, даже не взял предложенный конверт. Посмотрел на него, потом тихо отодвинул рукой. — Уберите. Василий Фёдорович побледнел. — Вы отказываетесь мне помочь? — Я говорю, что есть вещи, куда я не полезу ни за какие деньги. Эта фраза ударила сильнее прямого отказа. Василий Фёдорович впервые ощутил не просто осторожность окружающих, а холодок, появившийся вокруг его собственной фамилии. Люди ещё кланялись. Ещё сохраняли все положенные знаки уважения. Но что-то изменилось. Он стал отцом человека, обвиняемого в государственном преступлении. И этого оказалось достаточно, чтобы многие начали держаться на шаг дальше. Особенно страшно было чувствовать, как государственная машина, которой он сам служил и в силу которой верил всю жизнь, теперь движется без него. Его положение, заслуги, знакомства не останавливали её и даже не замедляли. Решения принимались в кабинетах, куда он не имел доступа, бумаги переходили из рук в руки без его участия, его сыну задавали вопросы, которых он не слышал. Василий Фёдорович оказался снаружи. Это открытие едва не сломало его. Однажды после очередного бесплодного дня он вернулся домой поздно вечером. Слуга помог раздеться и вдруг спросил: — Вам нехорошо, барин? Василий Фёдорович хотел ответить привычное «ничего», но не смог. Ему действительно не хватало воздуха. Он медленно поднялся в кабинет и сел в кресло, прижав руку к груди. Сердце билось тяжело, в висках пульсировала боль, перед глазами на мгновение потемнело. Такого с ним прежде не бывало. Он всегда считал себя сильным человеком. Умел ждать, добиваться, приказывать, договариваться. Если возникала проблема, он искал решение и находил его. Теперь решения не было. Был единственный сын за стенами крепости. Была больная жена, которой приходилось лгать. Был старый друг с таким же арестованным сыном. И были бесконечные двери, за которыми люди вежливо объясняли ему, что ничего сделать нельзя. Василий Фёдорович сидел, пытаясь ровнее дышать, и впервые в жизни по-настоящему почувствовал собственную беспомощность. Это чувство оказалось страшнее страха и оно росло с каждым днём. Чем дальше продвигалось следствие, тем меньше оставалось надежды на то, что Евгений выйдет на свободу. Отец по-прежнему ездил, просил, добивался встреч, писал прошения, вместе с Петром Константиновичем перебирал имена тех, кто ещё мог бы помочь, но ответы становились всё осторожнее, а известия — всё тяжелее. У Неретиных положение постепенно складывалось иначе. То, что сначала казалось лишь слабой надеждой, теперь подтверждалось всё чаще: Илья не был главным участником кружка, не готовил бумаги к распространению, спорил с наиболее опасными предложениями и открыто возражал против тайных действий. Пётр Константинович боялся радоваться раньше времени, но уже слышал слова, которых Василий Фёдорович почти перестал ждать в отношении собственного сына: Илью могли освободить. Это было страшное, горькое разделение судеб. Ещё недавно оба молодых человека сидели за одним столом, спорили, вместе ходили на собрания, а теперь один мог вернуться домой, тогда как перед другим всё явственнее закрывались двери. ** Приближался суд. Незадолго до него Илью и Евгения неожиданно вызвали на очную ставку. Они не знали, что увидят друг друга. Илью ввели первым. Он сел перед столом, ответил на несколько обычных вопросов и вдруг дверь открылась, и в комнату привели Евгения. Илья резко поднял голову. На несколько мгновений всё вокруг исчезло. Он видел только друга. Евгений похудел. Лицо осунулось, кожа стала почти серой от тюремной жизни, но глаза остались прежними — живыми, тёмными, упрямыми. Он тоже замер, увидев Илью. Они смотрели друг на друга так, словно пытались за несколько секунд сказать всё, что накопилось за время разлуки. Спросить: жив ли? держишься ли? что знаешь? что говорил? есть ли надежда? Ни один не мог произнести ни слова. — Господа, — сухо напомнил следователь, — вы приглашены сюда не для того, чтобы обмениваться взгл