Ведьмина дочь.
Ведьмина дочь. Дождь монотонно барабанил по ветхой крыше, словно отсчитывая последние минуты. В маленькой комнате, пропахшей сушеным зверобоем, воском и застарелой болезнью, царил полумрак. — Подойди, Аня, — голос матери, когда-то густой и властный. Но сейчас тихий. Анна сделала шаг к кровати. Ей было двадцать пять, она отучилась в городе на фельдшера, планировала переехать в областной центр и навсегда забыть эту глухую деревню с ее косыми взглядами и шепотками за спиной. Но рак не спрашивает о планах. Он сожрал Серафиму за три месяца. — Мам, не надо разговаривать, побереги силы. Я сейчас вколю обезболивающее, — Анна потянулась к шприцу, но сухая, холодная рука матери с неожиданной силой перехватила ее запястье. — Оставь. Мое время вышло, — глаза Серафимы, выцветшие, но все еще по-волчьи цепкие, впились в лицо дочери. — Ты знаешь, что должно случиться. — Нет, мама. Нет. Я не возьму это. Я врач, я верю в науку, а не в твои… деревенские сказки. — Дура, — с хрипящим выдохом произнесла Серафима. — Это не сказки. Это кровь. Она уже в тебе. Если не примешь добровольно — разорвет изнутри. Дай руку. — Мама, прошу… — Дай сюда! Их пальцы сплелись. Анна зажмурилась, ожидая чего угодно: вспышки света, удара током. Но пришел только холод. Густой, тяжелый холод потек от пальцев матери по рукам Анны, забираясь под кожу, устремляясь прямо к сердцу. В голове вспыхнули сотни чужих голосов, шепот леса, стоны земли. Комната на мгновение исчезла, сменившись бескрайней черной пустотой, пронизанной серебряными нитями чьих-то жизней. Серафима судорожно выдохнула, ее хватка ослабла. — Теперь ты… хранительница, — прошептала мать и закрыла глаза. Навсегда. На похороны пришло от силы человек пять. В основном старики, которым Серафима когда-то помогла. Гроб опускали в вязкую, чавкающую глину. Анна стояла под зонтом, чувствуя себя абсолютно пустой. — Соболезную, Ань, — рядом вырос Михаил. Местный участковый, переведенный сюда пару лет назад из города. Высокий, широкоплечий, с умным и спокойным взглядом. Он единственный во всей деревне не боялся ни Серафимы, ни ее дочери. — Спасибо, Миш. — Как ты теперь? Останешься или уедешь? Анна посмотрела на свежий холмик земли. — Мне нужно отработать распределение на ФАПе. Еще год. А там… не знаю. На следующий день Анна вышла на работу. Фельдшерско-акушерский пункт был старым, но она поддерживала в нем идеальную чистоту. Жизнь, казалось, возвращалась в привычное русло, пока на прием не пришла баба Шура, жалуясь на боли в желудке. Анна привычным движением положила руки на живот старушки, собираясь провести пальпацию. И тут мир дрогнул. Под своими пальцами, сквозь кожу и ткани, Анна вдруг увидела — или, скорее, почувствовала — темное, пульсирующее пятно. Оно было липким, грязным, отдавало запахом сырой земли. Это не было физическим зрением. Это было знание. Анна отдернула руки, как обожженная. — Чего ты, милая? — испугалась баба Шура. — Александра Ивановна… вам нужно срочно в город. Я выпишу направление к онкологу. Прямо завтра с утра на автобус. — Да что ты, Анечка, я же травки попью… — Никаких травок! — рявкнула Анна, и в ее голосе вдруг прорезались властные владычные нотки матери. Баба Шура вздрогнула, перекрестилась и закивала. Вечером того же дня Анна сидела на кухне своего дома. За окном выл ветер. Она смотрела на свои руки. «Это стресс, — говорила она себе. — Обычная интуиция медика и стресс после смерти матери». Но ночью она не могла уснуть. Дом, который всегда казался ей просто старым срубом, теперь жил. Она слышала, как скребутся мыши под полом, и знала, где именно. Она чувствовала, как в сенях сгущается тревожный холод. А главное — она слышала шепот. Лес, начинавшийся сразу за огородом, звал ее. Зов не был злым, он был просто констатацией факта: «Ты наша. Ты здесь».