— Как это тебя жена из дому выгнала, сынок? А где же ты жить теперь будешь? Если ко мне...
— Как это тебя жена из дому выгнала, сынок? А где же ты жить теперь будешь? Если ко мне решил переехать, то зря! Я тебя назад домой не пущу! Иди мирись с Ирой! — Мама, представляешь, Ирка меня выгнала! Костя ввалился в прихожую материнской квартиры без предупреждения, как павший с неба метеорит — шумный, растрёпанный и полный космической обиды. Он бросил на пол видавшую виды спортивную сумку, которая приземлилась с глухим, мягким стуком тряпья, и прошёл на кухню, не разуваясь. Он был уверен в своём праве на это вторжение, в праве на сочувствие и горячий чай. Он был сыном, а сыновей, особенно обиженных злыми жёнами, не судят. Их жалеют. Антонина Васильевна сидела за старым кухонным столом, покрытым выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек. Перед ней на деревянной разделочной доске была рассыпана горка гречневой крупы, и она методично, с какой-то отстранённой сосредоточенностью, перебирала её, отделяя тёмные, негодные зёрнышки от светлых и чистых. Её пальцы двигались неспешно, но уверенно. Она не вздрогнула от его возгласа и даже не сразу подняла голову. — Говорит, я бездельник, — продолжил Костя, плюхнувшись на табурет напротив неё. Он театрально провёл рукой по волосам. — Представляешь, какая наглость? Год, всего год человек ищет себя, находится в творческом кризисе, а ей, видите ли, подавай работягу с мозолистыми руками. Подаёт на развод, выставила за порог. Как собаку. Он замолчал, ожидая реакции. Он уже нарисовал в голове привычную картину: мать всплеснёт руками, назовёт Ирину неблагодарной стервой, засуетится, ставя чайник, и начнёт причитать о том, как её мальчик страдает. Но Антонина Васильевна продолжала своё медитативное занятие. Звук отбрасываемых в маленькую мисочку негодных крупинок был единственным ответом в наступившей паузе. Этот сухой, щёлкающий звук начал действовать Косте на нервы. — Мам, ты слышишь вообще? — не выдержал он. — Меня из дома выгнали. Из моего дома! Только тогда Антонина Васильевна сгребла очищенную крупу в одну сторону доски, а мусор — в другую. Она вытерла ладони о фартук и подняла на сына глаза. Взгляд у неё был ясный, спокойный и совершенно лишённый того материнского тепла, на которое он так рассчитывал. Это был взгляд оценщика, изучающего товар сомнительного качества. — Как это тебя жена из дому выгнала, сынок? А где же ты жить теперь будешь? Если ко мне решил переехать, то зря! Я тебя назад домой не пущу! Иди мирись с Ирой! — Эй… Мам… — А с другой стороны… Выгнала. И правильно сделала. Костя замер. Он смотрел на мать, и его мозг отказывался обрабатывать эту фразу. Он, должно быть, ослышался. Может, она имела в виду, что Ира выгнала его, и это правильно, что он пришёл сюда? Он моргнул, пытаясь перезагрузить реальность, вернуть её в привычное русло. — В смысле, правильно? Ты сейчас серьёзно? Ты на её стороне?