Детский барак. Первая ночь.
Детский барак. Первая ночь. Детей, которых отобрали у матерей, поместили в отдельный барак. Он был рассчитан на 200-250 человек, но в нём находилось до 800 детей. Спали на трёхъярусных нарах, без матрацев, на голых досках. В углу стояла бочка — «туалет». Пахло мочой, испражнениями, гнилой соломой. Маша сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на других детей. Кто-то плакал, кто-то сидел молча, глядя в одну точку. Маленькая девочка рядом с ней, лет пяти, прижимала к груди тряпичную куклу и раскачивалась из стороны в сторону, повторяя: «Мама, мама, мама...» Маша хотела заговорить с ней, но не могла, слова застревали в горле. Она смотрела на барак, на грязные стены, на редкие лампочки под потолком, и не могла поверить, что это происходит с ней. Ночью дети пытались согреться, прижимаясь друг к другу. Но холод был везде — он просачивался через доски, через щели, через тонкие ватники, которые выдали вместо одежды. Кто-то начал кашлять, сначала тихо, потом громче. Кашель перешёл в хрип, потом в стон, и тишина. Маша закрыла глаза и попыталась представить свою комнату, свою кровать, свою мамочку, которая гладит её по голове и говорит: «Спи, Машенька, я рядом». Но мама была далеко, и, возможно, она уже никогда не вернётся. Янис. Продолжение рассказа. Андрей слушал Яниса, записывая каждое слово. Когда тот закончил, в комнате воцарилась тишина, только тикали старые настенные часы да шумел ветер за окном. — Вы понимаете, — сказал Янис, — эти дети были не просто заключёнными. Они были расходным материалом. Их везли в Саласпилс, как скот, и использовали, как запасные части. — Я читал в документах, что некоторых детей отбирали прямо на станции. И что многие умирали в пути. — Да, я нашёл показания одной женщины, которая работала на станции в Цесисе. Она видела, как из поезда выгружали детей — мёртвых, замёрзших, голодных. Их просто оставляли на платформе и уезжали. Андрей записал и это. — А что было дальше? — спросил он. — После того, как детей забирали в барак? — Дальше, — Янис помолчал, — начинался ад. Но об этом я расскажу вам в следующий раз. У меня есть кое-что, что вы должны увидеть своими глазами. Он поднялся, подошёл к книжному шкафу и достал старую, потрёпанную папку. На обложке было написано от руки: «Свидетельские показания. Дети Саласпилса. 1944-1945». — Здесь, — он положил папку перед Андреем, — лежат голоса тех, кто выжил. Имена, которые вы должны запомнить. Истории, которые вы должны рассказать. Андрей открыл папку и начал читать. Надежда Кипич. Первой шла история Надежды Кипич, девочки из Беларуси. «Меня привезли в Саласпилс в феврале 1943 года. Вместе с братом. Нас отделили от матери. Мне дали номер 879. Я не имела своего имени, только номер. У меня и моего брата брали кровь. Потом давали по ложечке сахара». Андрей перечитал эту запись несколько раз: номер вместо имени, ложечка сахара за кровь, как будто речь шла не о детях, а о животных. «В бараке было холодно. Мы спали на голых досках. В углу стояла бочка — туалет. Многие дети болели. Их уносили в больницу, и они не возвращались. Мы знали, больница - это смерть». Андрей представил себе этот барак: холод, грязь, запах мочи. Дети, которые знают, что, если их унесут в больницу, они не вернутся. И они боятся не смерти, а того, что их разлучат с единственным, что у них осталось, друг с другом. «В конце апреля 1944 года нас перевели в другой лагерь. Мы не знали, куда. Потом сказали: в Таллин. Я помню, как мы ехали в поезде и смотрели на проносившиеся поля. Я думала: «Вернусь ли я домой?». Надежда вернулась, выжила, но её мать, её брат остались в прошлом, которое никогда не станет настоящим. Камелия Богумирская. Второй была история Камелии Богумирской, которой было всего четыре года. «В бараке дети умирали прямо за столом. Как птички: ротик открывают и закрывают... и потом падают под стол и умирают. А другие дети хватали их мисочку, чтобы съесть их порцию». Андрей закрыл глаза. Он пытался представить эту сцену: четырёхлетняя девочка смотрит, как дру