бался он, ломая хлеб в тарелку, - жена – красавица, - подмигнул он Оле и снова шлёпнул ...
бался он, ломая хлеб в тарелку, - жена – красавица, - подмигнул он Оле и снова шлёпнул её по попе. Она покраснела, с выражением лица, будто муху в борще увидела, присела рядом на стул. - Чем опять не угодил? – съехали губы набок у Тихона, терпеть не мог, когда она так делала. - Ничем, всё хорошо. - Так чего сидишь с кривым лицом? - Ты бы постеснялся Тиша… - Тихон! - Не одни мы в доме, - украдкой ответила Оля, - а ты руки… - Мой дом! Где хочу там и трогаю жену. Маманя у себя. Новости у меня для тебя хорошие, а ты лицо сквасила на утреннюю закваску, жена называется, - с удовольствием поедал он щи, поглядывая на Олю с прищуром. - Какие? – Оле всё равно какие, пугало заводное настроение мужа, в такие ночи он бывал как зверь. - В трактористы я напросился и, меня берут. С руками и ногами берут! Вот, значит, какой тебе муж достался, везде его уважают. До следующей уборки поработаю, а там можно и машину брать, надеюсь, мать поможет. Ты понимаешь Оля? Как тебе повезло? – он отодвинул от себя пустую тарелку, срыгнул громко. Оля кивнула, хотела встать, подать мужу второе, он придержал её за плечо. - А с кем ты лясы сегодня точила на дороге? – он больно сжал пальцами ей в районе ключицы. - Ай, - наклонилась она к нему от боли. - Не успела на работу выйти, уже и молодым ребятам глаза строишь? Рога мне наставлять вздумала? - Это Митя, учились в школе, - жмурилась от боли Оля, Тихон отпустил её, - сейчас учится в городе, просто поздоровался, - гладила Оля своё плечико, поправляя платье. - Смотри мне! Не потерплю такой подлости! И тебе и твоим воздыхателям ноги переломаю, будете костылями перестукивать, а не в любви признаваться, - тихо постучал он указательным пальцем по столу. Оля виновато отвернулась. - Так ты рада?! – откинулся он на спинку стула, вернувшись в прежнее настроение. Он мгновенно перевоплощался. Вот и в спальне также, сначала терзает её, душит, страсти всякие делать заставляет, а потом руки целует, обнимает, голову на колени кладёт и плачет. Уж не понимала Оля, себя жалеть или его больше. - Рада, - выпрямилась она и постаралась улыбнуться. - Буду на машине тебя катать по селу, - представил Тихон, - в город возить. Завидовать тебе бабы будут чёрной завистью: какой мужик тебе достался! - закинул он за голову руки и мечтательно прикрыл глаза. Оля поднялась, чтобы убрать со стола. - Не спеши, посиди со мной, - взял её за руку Тихон, - иди поближе. Оля попыталась отстраниться, чем разозлила его. - Что ты, как чумная шарахаешься меня?! – подскочил он, - сколько раз тебя учить, как мужа с работы встречать? А ты всё куксишься, в клубок колючий сворачиваешься. - Прости Тиша…- пролепетала она. - Тихон! – громко напомнил он, - как корову тебя кнутом гонять надо, чтобы запомнила? - Нездоровится мне сегодня, - оправдывалась Оля. - Ты не залетела, часом? – напрягся Тихон и вытянул к ней своё поджарое туловище. Оля пожала плечами. - Кубышка твоя пустая! - постучал он костяшками пальцев по своей голове, - я же просил. - Просто головная боль. Болит, и всё. - Ладно, разберёмся, - супруг махнул рукою и ушёл в спальню, аппетит и настроение испорчены. Хоть бы мама ещё не вышла со своими нудными россказнями. Не вышла. Тихонько писала письма детям, а из головы не шли синяки на руках Оли. В бытовке в зимнем корпусе колхозной фермы, на топчане с вонючим тряпьём лежали двое: крупная с двумя высокими холмами в районе груди Марфа, халат рабочий расстёгнут, платье по пояс тоже, лиф перекошен, еле прикрывает её величественные достоинства, и Тихон. В брюках и взмокшей нательной майке, ремень на брюках расстёгнут, ширинка тоже. Одна нога босая болталась с топчана. Жарко им, хотя в помещении прохладно. Марфа лежала у него на плече, копна тёмных волос рассыпана по засаленной подушке, платок на полу. - Марфа, - отдышавшись, спросил Тихон, перебирая её пухлые пальчики в своей руке. - Что? - убрала она волосы с лица, села на край лежанки и начала застёгиваться. - Ты же баба умная, замужняя, сын у тебя есть. Надоумила бы Ольку мою, как это делается, - он переве