чка варенье на горбушку хлеба.
чка варенье на горбушку хлеба. - Вот и славно. Дмитрия своего прижимай к груди чаще, целуй! Руки золотые, а сердце бездонное у него, такою ответственность на себя взял. - Ну да, он хороший – принял чужого, а я гадина – свою не могу приласкать! - Перестань Оль, Наташа не виновата и отношение своё перемени! А то над Славкой трясёшься… - Да не могу я! – ударила себя в грудь Оля, - думаешь, я не стараюсь? - Плохо стараешься? Мы же смогли… Обе женщины пристально смотрели друг на друга. - Раз уж зашёл разговор об этом, раз уж по-другому невозможно вбить в твою красивую голову, что своего ребёнка надо принять, придётся тебе рассказать... - голос у мамы не менялся, волнения не было. - Что рассказать? - Оля медленно поставила чашку с чаем на стол мимо блюдца, так внимательно она смотрела на маму. - В кого ты у нас такая характерная? Непослушная была, особенно в старших классах? Помнишь? Сколько раз мы тебе говорили, уговаривали, а книги? Ты вспомни, с каким боем мы тебя заставляли читать, хоть одну помнишь? Достоевский, Гоголь, ну, вспомни... - Нет, - покачала головой Оля, - я засыпала над ними. - А мы с отцом сутками можем не спать над интересной книгой, обсуждать часами, но никто же тебя не ругал, к стулу не привязывал и не шпынял за это. В кого ты такая? - В кого? – вдохнула полной грудью Оля, а выдохнуть страшно, что такое сейчас скажет мама? - Не знаю Оля, неродная ты нам – удочерённая, - не меня интонации произнесла Софья Андреевна. - Неправда, - подскочила Оля со стула, как будто обожглась. - Бездетные мы с Назаром. Сестра его сама выбрала себе такую жизнь, а мы не могли, оттого братьев и сестёр у тебя нет. Долго пытались, хотели, по врачам и знахарям ездили, но толку никакого. Вот так-то. - Ты специально это говоришь, чтобы разжалобить меня к ней, - попятилась Оля к двери. - К Наташе?! Не разжалобить, а показать, если решила стать матерью, так будь ею, а то ты хуже мачехи бываешь. Ты от нас хоть раз почувствовала, хоть что-то похожее, что ты испытываешь к дочери? Оля мотала головой. - А ведь и мне приходилось заставлять себя, особенно как с Тихоном связалась со своим. Хотелось бить тебя, кричать тебе во все уши, за волосы оттаскать. Но понимала никакое наше с отцом воспитание не перебьёт кровь чью-то буйную. Вся ты другая, и никак мы это исправить не могли, - громко говорила мама, - могли только любить тебя и поддерживать, вот как сейчас, - кивнула она в окно, дети с мокрыми волосами держали за руки дедушку, Наташа в подоле платья несла что-то, все весёлые, чумазые, кроме дедушки. – За это и награда нам, вон, какие внучата растут. - Это неправда! - Ты взрослый человек Оль, должна понимать, с такими вещами не шутят. Так что подумай, не гноби Наташу, постарайся, поищи у себя там, - приложила мама руку к груди, - должно быть что-то и для неё, ты же её под сердцем носила, грудью кормила, значит, есть, просто ты не старалась. - А я не такая! Я не такая, как вы! – вскрикнула Оля, - я не идеальная… - Нет на свете идеальных людей и мы не такие. Ты не нервничай, посиди, успокойся, а то опять на детей срываться будешь. Хочешь, оставляй их у нас, сами с Митей в город съездите, прогуляйтесь, в кино сходите, на выставку какую, - словно читала мысли дочери мама, но это было раньше, а теперь у Оли всё перемешалось в голове. - На какую выставку?! Мам? Ты мне сейчас такого наговорила, а я должна по выставкам гулять? - раздражённо ответила Оля. - Да, побудь с мужем, без нас, без его мамы, ещё успеете насидеться в деревне. Оля махнула рукой и ушла, дети остались у бабушки. Взволнованная она шла по дороге к свекрови домой, оглядывалась по сторонам, будто впервые здесь идёт, знакомые женщины здоровались с ней на скамейках, кто-то даже обратился к ней по имени. Оля только кивала в ответ. Детей Митя заберёт вечером - думала Оля. Мимо с грохотом пронёсся красный трактор, Оля будто забылась, глядя ему вслед. Тот самый трактор, которого она боялась много лет назад, только стояла она на другой улице и водитель сейчас другой, усатый, пузатый мужик незна