Мне оставили кота “на неделю”. По тому, как его передавали, я сразу понял: назад его мо...
Мне оставили кота “на неделю”. По тому, как его передавали, я сразу понял: назад его могут не забрать У людей есть странная привычка: когда они хотят соврать — не только другим, но и самим себе, — они начинают говорить слишком много и слишком подробно. Не просто: «Пётр, присмотри за котом на неделю». А вот так: — Петь, ну ты же понимаешь, всего на пару дней… ну, может, неделя, максимум восемь, если билеты задержатся… но в целом — неделя. Он не капризный, ест почти всё… хотя курицу лучше не давать, раньше была реакция… хотя, может, уже прошло. Лоток вот этот, но может и другой использовать. Наполнитель без запаха предпочтительнее, хотя дома был с ароматом, и ничего… Когда человек начинает так тараторить, словно готовится к допросу под ярким светом, — стоит насторожиться. Если при этом он не смотрит ни на тебя, ни на кота, а только на переноску, словно это чемодан с чужой жизнью, — тревога усиливается. Кота мне привезли вечером, домой, а не в клинику. Я вернулся после работы, снял куртку, поставил чайник и собирался насладиться тишиной, которую заслуживает уставший человек, усталый от чужих питомцев, советов родственников и уверенности, что «собака сама знает, что ей нужно». И тут раздался звонок. На пороге стояли двое: женщина лет сорока пяти и молодой человек, лет двадцати двух. То ли сын, то ли племянник, то ли человек, которому поручили доставку переноски и ничего не спрашивать. Женщина была аккуратна, в пальто, с видом того, кто весь день держался на пределе. Парень держал клетчатую сумку с мисками, пледом и кормом так, будто нес чужую вину. Кот сидел молча. И это насторожило меня сильнее всего. Обычно коты в такой ситуации либо визжат, будто их ведут на казнь, либо презрительно смотрят, словно начальник на провал отчёта. Этот же сидел спокойно, поджав лапы, наблюдая через щель дверцы. Стало как-то тревожно. — Это Барсик, — сказала женщина. Кот даже ухом не повёл. Я присел и внимательно посмотрел на него. Барсиком его назвать нельзя было. Седая морда, крупный, серый, со шрамом над глазом — настоящий философ, переживший не одну семейную драму. Такое имя простое, вроде Григорий, Арсений или даже Семён Семёныч, подошло бы больше. — Сколько ему лет? — спросил я. — Девять, — быстро ответила она. Парень тихо добавил: — Двенадцать, наверное… Женщина закрыла глаза на мгновение. — Ну… да, двенадцать. Всегда путаю. Любят не забывают возраст тех, кого ценят. Можно забыть дату осмотра, пароль, имя нотариуса — но не возраст любимого. Я провёл их в прихожую. Кот молчал, не выходил. Женщина сняла перчатки и снова надела, парень поставил сумку на пол и выпрямился, словно боялся, что сейчас откажется от участия. — Мы ненадолго, Петь, — начала женщина. — Обстоятельства… Нужно к сестре, там ситуация. У сына съёмная, хозяин против животных… ты понимаешь, как бывает. Я кивнул. Я знаю, как это бывает. Когда «на пару дней», а потом номер недоступен. Когда обещают перевести деньги за корм, а переводят лишь молчание. Когда передают животное с пледом, но без привычной миски, игрушки, старого полотенца, пахнущего домом. Если бы они собирались вернуть кота, они бы собрали мостик обратно. А здесь — узелок на новую жизнь, без места для кота. — Лоток где? — спросил я. Женщина застыла. Парень виновато произнёс: — Мы… забыли. Вот и всё. Можно забыть кормить, но нельзя забыть туалет, если ожидаешь вернуть питомца. Это как оставить ребёнка без обуви, уверяя, что всё под контролем. Я ничего не сказал, взял переноску. — Проходите. Чай? — Нет, — ответили они одновременно. Они боялись задержаться, особенно женщина. Я видел таких родственников — вроде всё решили, но ещё надеются, что решение как-то само отменится. Я поставил переноску, открыл дверцу и отошёл. Кот не вышел. Женщина присела: — Барсик, выходи… Кот посмотрел на меня. И всё. Он выбирал не того, кто лучше, а того, кто хотя бы честен. Через три минуты они ушли, даже не оглядываясь. Кот вышел только после того, как