что не все ушли.
что не все ушли. Илья приехал в воскресенье. Без матери. С тортом, который здесь выглядел так же странно, как смокинг на похоронах, но это была старание. Молодые мужчины, когда им стыдно, часто покупают торт или шуруповёрт. Шуруповёрта у него не было. Кот насторожился, понюхал руку — и ушёл на подоконник. — Он обиделся, — сказал Илья, опустив плечи. — Имеет право. Мы пили чай. Он рассказывал про деда: как разговаривал с котом полными предложениями, злился на телевизор, называл Барсика «товарищ серый», зимой клали ему полотенце на батарею «чтобы спина не замёрзла». Я понял, что кот, скорее всего, никогда не звался Барсиком. Имя придумали для удобства, для этой временной передачи. — А дед как его называл? Илья впервые усмехнулся: — Федя. Я посмотрел на кота: — Фёдор Иванович, значит. Кот не сдвинулся, только хвост слегка стукнул. Есть моменты, когда воздух в комнате меняется на полминуты, и все перестают лгать. Вот это был такой момент. После чая Илья собрался уходить. Постоял, потоптался, и сказал: — Пётр… если он останется, можно иногда приезжать? — Можно. Но не «иногда». Приезжай по-настоящему или не мучай ни себя, ни кота. Он кивнул — взрослость часто выглядит так: тихое согласие с неприятной правдой. Когда дверь закрылась, кот ещё минут десять сидел на подоконнике, а потом подошёл ко мне и впервые тихо замурчал. — Всё ясно, — сказал я. — Ты остаёшься. Он посмотрел, словно хотел уточнить: «Ты сказал это мне или себе?» На следующий день я написал Илье о коте и попросил привезти документы, если есть. Через три дня он привёз ветпаспорт, старый ошейник и выцветшую фотографию: сухой седой мужчина в майке и молодой кот с блестящей шерстью, держащий взгляд в сторону. Подпись: «Федя и Сергей Палыч. Два холостяка, которым и так хорошо». Я поставил фото на полку. Федя сначала делал вид, что ему всё равно. Потом однажды лёг рядом, касаясь рамки. Коты странно сентиментальны: не устраивают сцен, не звонят подругам, просто выбирают место, где боль тише. Прошёл месяц. Федя освоился. Начал ругаться на голубей, требовать завтрак в шесть, спать на моей куртке. По вечерам приходил ко мне на диван, включал своё тихое одобрение жизни. Иногда приезжал Илья, чесал Федю за ухом, рассказывал о съёмках студии и планах забрать кота через пару месяцев. Но говорил без прежней уверенности. Я понимал: кота он уже, вероятно, не заберёт. Не потому, что Илья плохой. Просто некоторые существа приходят в жизнь не по плану, а по остаточному принципу чужой несправедливости. И остаётся два пути: объяснять себе неудобства или просто купить второй лоток и перестать философствовать. Я выбрал второе. Однажды ночью Федя снова сидел у двери. Я присел рядом. — Ждёшь? Он посмотрел на дверь, на меня, потом снова на дверь — и пошёл в комнату. К рамке, к батарее, к моей куртке. К дому, который теперь стал его. Вот тут стало особенно горько. Животное, которому однажды не открыли обратно, ещё какое-то время живёт лицом к двери. Привычка сердца. У людей, к сожалению, так же. С тех пор, когда слышу: «Побудет у вас недельку», я смотрю не на слова. Смотрю на лоток, на прощание, на оглядывание. Если не оглянулся — почти всегда прав кот. Федю позже пришлось пристроить через приют, но это уже совсем другая история. ©Из сети