. Хоть и молчит, но как глаза свои коровьи поднимет, как посмотрит порой ... И Свету не...
. Хоть и молчит, но как глаза свои коровьи поднимет, как посмотрит порой ... И Свету не оставишь, потому что столько преодолено вместе, родная такая. Осень добавила мерзости от этих дум. Решать ничего не хотелось. Старушку перевезли в палату, поставили капельницу. Андрей делал назначения. Откуда у нее, у старой совсем женщины с нелегкой судьбой, такая жажда жизни? — подумал хирург, глядя на руки старухи, покрытые голубой сеткой набухших вен, с суставами, изуродованными артритом. — Скажите, Зоя Петровна, а вы счастливы? — поинтересовался он. — Да как же не счастлива-то? — отозвалась старушка. — Дай Бог каждому. Говорю же! Вот вы, доктор, поди, мне не верите, а я правду говорю... Мне всю жизнь только хорошие люди попадались. Бабушка была такая добрая, потом вот смотритель. А когда его арестовали, я в госпиталь попала работать санитаркой, там и жила. Доктор там старый был, Сергей Изотович – такой добрый доктор. Очень меня любил. Хотел в медсестринское училище меня отправить, да не успел, умер прямо на дежурстве. А меня потом отправили опять на железную дорогу. Народ набирали наводнение ликвидировать. Все шпалы и рельсы вздыбило да над водой подняло. Вот меня вместе с другими железнодорожниками и отправили его восстанавливать. Я ведь сноровистая: знаю и как кривые ложить, и как прямые восстанавливать. Доработала до осени. И тут говорит мне бригадный мастер: — А не хочешь ли ты, Зоя, к нам завербоваться? Зарплата у нас хорошая. Опять же, не в вагоне жить будешь — общежитие дадим. А ты необразованная... А мы тебя и подучим, и разряд тебе поднимем. Подумай: дело-то выгодное. Подумала я, подумала — да и согласилась, и пошла в путевые работницы. Хотя работа тяжелая была... да разве хлеб легким бывает. И с пленными пришлось поработать тоже. Трудный народ. Там у меня любовь первая случилась. Мастер бригадный на меня заглядываться начал. Красавец такой, влюбииилась я тогда сильно. Бывало встретимся глазами - гранит расплавится. Он ухаживал: где тяжёлое – меня отодвинет, сам несёт, цветы на подоконник положит утром и уйдет. А я-то не сплю, жду – вижу. – И что? Случилась любовь-то потом? – спросил Андрей. – Да какое там! – Зоя Петровна махнула рукой, позабыв про капельницу, – Ой! Простите! – Андрей поправил, и она продолжила свой рассказ. – Он же женатый был. Далеко где-то была жена с детишками. Уж не помню где. Разве я могла? Грех-то какой! Не могла я, да и он понимал, чай не маленький. Перевёл он меня в другую бригаду, приезжал пару раз – глянет издали и уходит. Искоренял любовь. Передавали мне, что горевал сильно, иссох весь. А потом я встретила парня, полюбили друг друга. Он молоденький тоже был, как и я. Да только недолго радовались счастью, я на восьмом месяце была, когда его вагоном с рельсами придавило. Не насмерть. Таял, как свечка потом. Старушка смолкла, словно не в силах была рассказывать дальше... И в палате воцарилась тишина. Она длилась до тех пор, пока Зоя Петровна не заговорила вновь: – Но мне страдать некогда было – дочка родилась, хлопоты. Вот ей всю жизнь и помогала, спина у неё только болит сейчас. Лечиться надо. А я-то что? Я – счастливая. Мне с людьми везёт с хорошими. Вот и с Вами опять повезло, – она улыбнулась, глядя на Андрея, – Хороший вы человек и доктор хороший, – потом помолчала и добавила, – Только несчастный, вроде как, гнетёт Вас что-то ... решить бы это, и были бы тоже счастливы, как и я. Старушка, жизнь которой сейчас висела на волоске, жалела его, преуспевающего молодого хирурга. Ему вдруг стало стыдно. Он вдруг понял, что есть в её словах правда. Чистая душа измученной жизнью и болезнью женщины – счастлива, а его душа – не на месте. Сейчас он несчастлив и грешен. И хотя был он в первую очередь хирургом, который в силу своей профессии не должен был быть мягкосердечным, он решил, что на сей раз он поступит вопреки суровой статистике, не оставляющей Зое Петровне шансов выжить. Пусть даже на свете не бывает чудес, он попытается сотворить чудо и спасти ее! * * * На утренней пятиминутке молодой хирург Андрей