...Через два месяца состояние отца ухудшилось. Врач — молодой, усталый, с синяками под ... — 1 октября 2026 г. в 12:50:41.133
...Через два месяца состояние отца ухудшилось. Врач — молодой, усталый, с синяками под глазами — сказал в коридоре: «Инсульт был малый, но второй может быть большим. Вы наверное понимаете». Артём понимал. Он перевёз отца в областную больницу. Лучше оборудование, лучше уход. Отец ворчал: «Зачем тратишься, я и там нормально лежал». Артём отвечал: «Это не обсуждается». Отец замолкал. Артёму казалось, что отец даже доволен. Последний разговор... Отец сидел в кровати, подпёртый подушками. За окном начинался ноябрь — серый, водянистый. — Артём, я койку в закрытой комнате поставил. Ну в той, маминой комнате... - он помолчал. — Зачем мне койка, пап? — Не тебе. Сашке. Пусть приезжает. Пусть спит там, если захочет. Будет его комната. Я там пылесосом убрал, кстати. Артём не нашёлся, что сказать. Отец — человек, который за всю жизнь не притронулся к пылесосу — пылесосил спальню для внука. — Пап... — Молчи. Я говорю. Пусть приезжает. И Лена пусть. И ты. Все приезжайте. Хватит уже. — Хорошо. Приедем. Отец кивнул. Потом посмотрел в окно. — Время-то как прошло, — сказал он. — Будто вчера ты на велосипеде по двору гонял. А сёдня — мужик. С сединой. Артём хотел сказать что-то важное, но горло свело. Он только кивнул... ...Отца не стало ночью, через неделю. Артём приехал утром. Тётка Валя уже стояла в коридоре, прижимая к груди пакет с продуктами, который некому было есть. — Ушёл тихо, во сне, — сказала она. — Без мучений. Артём вошёл в комнату. Постель была аккуратно застелена, будто отец просто вышел на минуту — в магазин, за хлебом... ...Он разбирал квартиру три дня. Вещей было немного: одежда, инструменты, посуда, календари — за все годы, аккуратно сложенные в стопку. На августовской странице последнего — яблоки. В кухонном шкафу, за банкой с гречкой, стоял синий полиэтиленовый пакет. Артём развязал его. Внутри — тетрадь. Школьная, в клетку, тридцать шесть листов. Артём открыл. Почерк ровный, технический — отцовский. Буквы прямые, будто выведены по линейке. Первая запись, без даты: «Сын, сегодня на рынке мужик продавал карасей. Живых. Я вспомнил, как мы с тобой на речку ездили. Ты тогда карася поймал, радовался, а он тебе в ладонь колючку вогнал. Ты не плакал. Только губу закусил. Я тогда подумал — крепкий растёт. Сейчас думаю — может, зря крепкий. Может, если бы плакал, было бы проще». Вторая: «Тамара Петровна сказала, что ты женился снова. Не женился, а живёшь. Всё равно — хорошо. Лена, значит. Пусть будет Лена. Я запомнил». Третья: «У Сашки день рождения был. Пять лет. Я купил ему набор отвёрток. Сидел, заворачивал, думал — зачем тебе отправлять, ты не возьмёшь все равно. Положил в шкаф. Отвёртки в коридоре, третья полка снизу». Артём встал, прошёл в коридор. Открыл шкаф. Третья полка снизу. Набор отвёрток в пластиковой упаковке. Нераскрытый. Он стоял в коридоре, держал отвёртки в руках и не мог дышать... Вернулся к тетради. «Артём, я вчера встал на крыльце, смотрел, как снег идёт. Вспомнил, как ты в детстве снежинки на варежку ловил и разглядывал. Говорил: "Пап, они все разные!" Я тогда посмеялся. А ты был прав. Все разные. Я вот тоже думал, что все ссоры одинаковые. А они разные. Наша с тобой — самая дурацкая». Предпоследняя запись: «Если ты когда-нибудь позвонишь, я сниму трубку на первом гудке. Говорить буду хоть про что. Хоть про отвёртки. А можно просто помолчать». Последняя — одна строчка: «Сынок, я тебя люблю. Знал бы ты, как долго я это не говорил». Артём сидел на отцовском диване. Тетрадь — на коленях. Отвёртки — рядом. Из кухни доносился запах — будто отец только что нарезал бутерброды. Он набрал Ленин номер... — Лен... — Что случилось? — Ничего. Просто. Я тебя люблю. Слышишь? Лена помолчала. Потом сказала тихо: — Слышу. Я тоже. Артём положил трубку. Открыл тетрадь. Перечитал с начала. И снова. За окном падал снег. Все снежинки — разные. Он уже знал это. Знал с детства. Но только теперь понял, как это важно — сказать вслух, пока ещё можно. Успеть сказать, пока не стало поздно...