Она хотела ответить. Правда хотела. Но в горле стоял ком, а в голове крутились обрывки ...
Она хотела ответить. Правда хотела. Но в горле стоял ком, а в голове крутились обрывки воспоминаний — как старая плёнка, которую кто-то крутит без остановки... Ей лет семь. Она принесла из школы рисунок: ночь, луна, звёзды. Луну она нарисовала жёлтой — хотела, чтобы было теплее. Мама посмотрела, скривилась. — Луна белая. Ты что, слепая? Ну и фантазия у тебя… В двенадцать Элла впервые накрасила глаза. Подружки уже давно красились, и ей хотелось быть как они. Мама поджала губы. — Ну да, чисто Мальвина. Ещё щёки свеклой натри — будет полный комплект. В четырнадцать была школьная постановка. Элле нужно было выйти в юбке. Мама успела сфотографировать и потом ещё долго показывала эти фото: — В юбке с твоими-то ногами… Кто вообще додумался? А в этой блузке ты как гусеница. И всегда прибавляла одно и то же: — Ты не обижайся, я же правду говорю. Чтобы ты имела ввиду, пока другие не засмеяли. Со временем Элла и правда поверила: лучше услышать всё это дома, чем от чужих. Что это такая странная забота. Что если потерпеть, однажды мама скажет: «Ты у меня красавица». Только этого «однажды» всё не наступало. Артём припарковался у дома и заглушил мотор. Не спешил выходить, на Эллу не смотрел. — Я не понимаю, как ты позволяешь так с собой разговаривать, — наконец сказал он. — Тем более если это мама. Особенно если это мама. Ты взрослая. Ты можешь сказать «стоп, хватит». Элла медленно кивнула. Внутри что-то тяжелело, оседало под рёбрами. Один тихий голос шептал: «Хватит. Это уже слишком». Другой тут же возражал: «А вдруг она права? Вдруг без неё ты и правда станешь посмешищем?» Она не нашлась что ответить. Просто вышла из машины, поправила сумку и сказала, глядя в сторону: — Пошли. Холодно. И вдруг подумала: а чьи это голоса у неё в голове? Оба ли её? Или один — мамин, въевшийся так глубоко, что стал казаться своим? ...Прошло несколько лет. У Эллы и Артёма родилась дочка, Соня. Дни слиплись в один бесконечный ритм: работа, садик, кормление, укладывание, снова работа. Изредка выбирались за город — подышать другим воздухом, увидеть небо без рекламных вывесок. Артём старался быть её опорой. Не давил, не поучал — просто напоминал: «Ты нормальная. Ты имеешь право не нравиться всем». И понемногу это работало. Элла стала реже искать одобрение в каждом взгляде. Научилась иногда говорить «нет». Ровно до тех пор, пока не появлялась мама. Теперь уже — в роли эксперта по внучке. — Носик у неё конечно… ну, папин, тут всё понятно, — говорила она, разглядывая Соню, как экспонат в музее. — И ножки кривоваты. Надо ортопеду показать. И массажи сделать, чтобы не выросла как… ну, ты понимаешь. Я тебя не массировала — потом пожалела. Элла застывала. Она знала, что должна ответить, но под этим взглядом снова становилась той самой девочкой с жёлтой луной и фиолетовыми тенями. Зато всё услышал Артём. В первый раз он просто ушёл на балкон — чтобы не сорваться. Во второй — не ушёл. — Знаете, Валентина Петровна, вы у нас тоже не икона красоты. Хорошо ещё, что дочка не в вас пошла. А у Сони главное, чтобы зубы и волосы не ваши были — редкие, как старый забор... Мама замерла. Элла вздрогнула. Ей было страшно: привычный сценарий вдруг сломался. Но следом пришло облегчение — как будто с плеч сняли рюкзак, который она таскала годами. С тех пор Артём перестал молчать.