Малая родина - 15 Неизвестно, сколько уже прошло времени с тех пор, как они здесь оказ...
Малая родина - 15 Неизвестно, сколько уже прошло времени с тех пор, как они здесь оказались. Может, год, а может, и больше – в степи календарь теряет всякий смысл. Дни на чабанской точке сливались в один бесконечный, замкнутый круг: подъём затемно, холодная вода из ведра, коровы, овцы, навоз, шерсть, скудная стряпня и снова короткий, тяжёлый сон без сновидений. Если в первые месяцы эта каторга казалась сущим адом, от которого хотелось волком выть на луну, то теперь она стала привычной, глухой рутиной. Руки загрубели, покрылись въевшейся пылью и мозолями, а в душе поселилась тишина. Тамара и Лилия уже почти смирились со своей участью. Когда человек долго сидит взаперти, он перестает дергать решётку – просто начинает подстраиваться под размер клетки. И всё-таки Тамара научилась вылавливать из этой серой жижи маленькие радости. Без них здесь можно было просто сойти с ума, глядя на пустой бесконечный горизонт. Получалось не всегда, но жизнь порой сама подбрасывала повод улыбнуться. Случилось так, что старый цепной кобель, которого женщины между собой звали Дозором, тихо помер под крыльцом от дряхлости. Дед тогда пару дней ходил злой как чёрт, а потом молочник привёз по его просьбе щенка. Обычного кутёнка с круглой мордой и толстыми лапами. Женщины сразу окрестили его Волчком. Во-первых, за пепельный, волчий окрас и смешные торчащие уши, а во-вторых – за невероятно вертлявую натуру. На месте этот комок шерсти не сидел ни секунды. Щенок быстро вытянулся, окреп на вольном воздухе, и вскоре Тамара с Лилией подметили за ним удивительную способность: пёс оказался прирождённым артистом и менял личину на лету, глядя на то, кто перед ним стоял. Рядом с угрюмым дедом Волчок моментально превращался в свирепого волкодава. Он выпячивал узкую грудь, задирал хвост прутом и с хрипом облаивал каждую взлетевшую птицу или шуршащий на ветру сухой куст перекати-поля. Дед довольно крякал в бороду: «Вот это хватка, вот это охранник!». Зато перед бабой Зиной – хозяйкой жёсткой, скупой на ласку и вечно всем недовольной – у Волчка разыгрывалась настоящая драма в одном действии под названием «Сиротка помирает от голода». Стоило бабе Зине выйти на крыльцо с миской, как пёс поджимал уши, делал глаза размером с чайное блюдце и начинал дрожать всем телом, словно его не кормили с прошлого года. Суровая бабка охала, бросала на него сердитый, но жалостливый взгляд и шла в чулан: то косточку ему вынесет, то обрезок мяса, а то и ломоть теплой, пышной лепёшки. Волчок сметал всё за секунду, даже крошек не оставалось. Не привередничал – на этой богом забытой точке приверед отродясь не водилось. А вот для Тамары и Лилии Волчок приберегал свою третью, самую искреннюю ипостась. С ними он становился бесшабашным, глупым подростком. Едва женщины выходили во двор, пёс начинал носиться кругами, вздымая клубы сухой пыли. Он комично припадал на передние лапы, смешно щурился и делал вид, будто выслеживает женщин в зарослях сухой травы, словно диких уток. А потом с разбегу налетал, кувыркался через голову, падал на спину и беззащитно задирал кверху все четыре лапы. Больше всего на свете он любил, когда ему чесали его мягкое пятнистое пузо. Тамара смеялась, гладила тёплую собачью шерсть, и ей на несколько минут казалось, что нет никакой неволи, а есть просто тёплый полдень, запах нагретой солнцем земли и живая душа рядом. Вот такой верный и чудной дружок у них появился среди этой бесконечной степной глуши. Но однажды ночью новый пёс устроил всем самый настоящий концерт. Женщины проснулись разом: на дворе истошно, надрывно заливался Волчок. Это был не его обычный вой на луну – в лае звенел настоящий, неподдельный страх, смешанный с яростью. Пёс буквально давился злобой, дёргал цепь и скрёб когтями мёрзлую землю. Тамара с Лилией замерли на своих топчанах, боясь пошевелиться. В хозяйском доме тяжело заскрипела дверь. На улицу вывалился заспанный дед в накинутом на плечи тулупе. — Цыц, пустозвон! — раскатился по двору его хриплый голос. — Заткнись, кому говорю! Вот возьму сейчас руж