ьё, живо шкуру спущу!
ьё, живо шкуру спущу! Дед зло сплюнул и ушёл обратно в тепло. Волчок после этого чуть притих, но не успокоился. Он глухо скулил, всхлипывал и тихо порыкивал, не спуская с чего-то глаз. Тамара приподнялась на локте. Лилия тяжело вздохнула и натянула старое одеяло до самого подбородка. — Слышишь? — шёпотом спросила Тамара. — Всё-таки его что-то беспокоит. Не к добру это. Лиль, пойду гляну, что там такое. — Тома, сиди, не лезь, — сонно пробормотала Лилия, отворачиваясь к стенке. — Дед выйдет - обеим достанется. — Всё-таки пойду проверю. Быстро. Тамара сунула босые ноги в стоптанные калоши, набросила на плечи телогрейку и тихонько проскользнула во двор. Ночной воздух обжёг ей щёки ледяной свежестью. Она подошла к будке. Волчок сидел на натянутой цепи – дед на ночь всегда сажал его на привязь, приучая к главному ремеслу: охранять скот, дедово богатство. Пёс тяжело дышал, из пасти шёл пар. — Ну чего ты? Чего скулишь, глупый? Чего испугался? — ласково зашептала Тамара, протягивая руку и поглаживая пса по вздыбленной на загривке шерсти. Пёс ткнулся холодным мокрым носом в её ладонь, и вдруг резко повернул морду в сторону дальнего загона. Он тихонько рыкнул и будто бы кивнул головой туда, в густую темноту за плетнём. В собачьих глазах читалась почти человеческая мольба: мол, ты хоть послушай, дед - дурак старый, а ты посмотри, там же есть кто-то! Тамара вздохнула. Ей стало жалко пса. Чтобы успокоить бедолагу, она решила дойти до ограды и показать Волчку, что там никого нет. Да и мало ли – может, глупая овца отбилась, забилась в дальний угол от своих беспокойных сородичей, да шуршит там сеном. Она сделала десяток шагов вдоль длинного сарая и осторожно заглянула за угол загона. В ту же секунду земля ушла у неё из-под ног, а сердце провалилось в пятки. Она широко открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь жалкий стон. Там, в самом темном закутке кто-то был. Вжавшись в холодную землю, сидела скрюченная человеческая фигура. Существо было худым, почти щуплым, одетым во что-то бесформенное. Из глубокой тени на Тамару смотрели два круглых, широко распахнутых глаза, которые в слабом свете луны блестели, как у дикой ночной кошки. Прошла секунда, показавшаяся Тамаре вечностью. Она набрала в грудь побольше холодного воздуха, уже готовая выплеснуть весь накопившийся ужас в пронзительный женский визг, способный поднять на ноги всю точку. Но в этот миг странное существо шевельнулось. Худая рука метнулась вверх, и дрожащий палец прижался к губам. А следом раздался отчаянный шёпот – на чистом, понятном Тамаре и таком родном ей языке: — Тётенька, не надо!.. Не выдавайте меня, умоляю! Не то они меня обратно отправят!.. Тамара замерла, боясь даже выдохнуть пар в холодный ночной воздух. Перед ней был никакой не бес и не грабитель, а совсем ещё мальчишка. Уже не угловатый подросток, но ещё точно не взрослый мужик. В темноте, к которой глаза наконец-то привыкли, стали проступать детали: торчащие скулы, тонкая цыплячья шея и грязный ворот казённой солдатской куртки. То ли шок так обострил зрение, то ли луна наконец выбралась из-за сизых туч, но Тамара отчётливо видела, как парень дрожал, то ли от страха, то ли от холода. — Ты… ты кто такой? — едва слышно выдавила она. — Я солдат, тётенька… — так же тихо, осипшим от жажды голосом, ответил беглец. — Наш батальон на учения эшелоном везли, на полигон. А я… я на станции спрыгнул. Два дня по степи кружил, пить нечего, зуб на зуб не попадает. На огонёк ваш шёл, думал, хоть корку какую найду возле сарая… В груди у Тамары что-то больно сжалось. Весь ужас смыло одной горячей волной простого бабьего сочувствия. Дома, в прошлой жизни, у неё ведь тоже остался сын. Маленький ещё, но мальчишки растут быстро – оглянуться не успеешь, как тоже наденут сапоги да шинель. — Господи… А сбежал-то зачем, горемычный? — Тамара невольно подалась вперёд, вглядываясь в измученное лицо. — Случилось чего? Били? Обижали, да? Дедовщина эта проклятая? Парень невесело усмехнулся и потёр рукавом грязный нос: — Да куда без этого…