кто такой Данила… Век бы меня помнила. Ну да про то мы с тобой ещё свидимся…
кто такой Данила… Век бы меня помнила. Ну да про то мы с тобой ещё свидимся… Арина ничего не ответила ему. Она и сама ослабла так, что не могла ни двигаться, ни шевелить распухшим от жажды языком. Данила прошёл к себе, упал на топчан – и, как в омут, провалился в короткий сон без сновидений. *** Рассвет ещё только занимался, а Данила уже был в седле и мчался в окружении пятерых подручных по направлению к единственной дороге, которая вела от Тютчевского имения на большой тракт. Они устроили засаду в том месте, где лес подступал к самой обочине, и путник не мог ни свернуть, ни укрыться. Данила распределил всех. Трофим с двумя помощниками помоложе засел в кустах слева от дороги. Кузьма с ещё одним – справа. Сам Данила устроился за поваленным деревом, откуда просматривалась вся дорога. Верёвку натянули поперёк, низко, у самой земли. Кучер не увидит её, пока не станет поздно. Кони споткнутся, карета накренится, а тогда уж – помогай Бог… *** Владимир Алексеевич ужинал в одиночестве, граф Разумовский сказался больным и рано ушёл в свою опочивальню, но это нисколько не расстроило князя. Напротив, дядя Никиты ему совершенно не понравился, и его общество тяготило бы Дашкова. Комната, отведённая гостю, была большой и тёмной, свечи горели только на одном конце стола, и свет их выхватывал из сумрака тяжёлые обшитые дубом стены, тусклое серебро приборов и утомлённое лицо гостя. Евдокия сама прислуживала ему. Молодая, румяная, она двигалась бесшумно и ловко, но при этом то и дело бросала на князя смущённые взгляды. Владимир это заметил. Он вообще многое замечал по привычке военного, выработанной годами службы. – Как тебя звать? – спросил он, когда она поставила перед ним блюдо с жареной дичью. – Евдокией, ваше сиятельство, – ответила она, потупив взор. – Что ж ты, Евдокия, всё краснеешь? Али я страшный такой? Она вспыхнула ещё сильнее и потрясла головой. – Что вы, барин. Просто… гостей у нас давно не было. А вы вон какой. Из самого Петербурга. – Из Петербурга, – кивнул Владимир. – А что у вас тут нового? Как живёте? Евдокия охотно принялась рассказывать. Она говорила быстро, перескакивая с одного на другое, как это всегда бывает у людей, которых редко слушают. О том, что барин Пётр Григорьевич всё хворает. О том, что сено нынче уродилось хорошее. О том, что кузнец Андрей собрался жениться на Матрёне, да только Матрёну продали, а потом молодой барин выкупил её обратно. О том, что сам Никита Алексеевич, совсем закручинился в последнее время: всё куда-то ездит, а куда – никто не знает. – А с чего бы ему кручиниться? – спросил Владимир, с интересом поглядывая на Евдокию. – Так дядюшка-то женить его хочет, – Евдокия понизила голос, боясь, что кто-нибудь услышит её. – Помолвку-то сговорили с Анной Гавриловной Шуваловой. Она из себя такая красавица, тихая, скромная. А барин Никита Алексеевич на неё и смотреть не хочет, вот ведь что. А только всё зазря, жениться ему, хоть ты как, а придётся. Потому как дядюшка его, граф Пётр Григорьевич, так решили. – Вот как, – Владимир прищурился. – А Никита, значит, против? Откуда знаешь? – Так это ж по всему видно, – Евдокия пожала плечами. – Когда всё полюбовно делается, разве такие люди бывают? Они ажник светятся и щебечут аки птички Божии. А молодой барин, что? Ходит, молчит, глаз ни на кого не поднимает. А в последнее время и вовсе пропадать стал невесть где. Ох, чует моё сердечушко, быть беде! Не иначе как приворожила его колдунья лесная… Владимир усмехнулся: – А нешто у вас тут в лесах колдуньи водятся? Евдокия принялась быстро и часто креститься: – А как же! В глухомани одна живёт, у болота. Голиндухой её кличут. Ох и сильна, ох и сильна она, барин… Не дай бог на глаза ей попасться – со страху помереть можно. – Да ну, – рассмеялся Владимир. – Ой, не смейся барин, – прижала ладонь к щеке Евдокия. – У нас тут тоже надысь было диво дивное: русалка из реки вышла и бродить по земле пошла. – Сама ты её, что ли, видела? – вскинул брови Владимир. Евдокия снова перекрестилась: – Господи, сохрани и помилуй мя гр