Река - 39 Данила не успел далеко уйти от барского дома. Он только миновал амбар, напр...
Река - 39 Данила не успел далеко уйти от барского дома. Он только миновал амбар, направляясь к своей каморке, когда его снова окликнули. Алёна мчалась к нему, задыхаясь от быстрого бега. – Данила! Данилушка! – Чего ты как оглашенная? – остановился он. – Что надо? – Барыня, Данилушка, – задыхаясь, проговорила Алёна. – Барыня кличут. Срочно, говорит, чтоб шёл сюды. – Ох ты ж, – в сердцах сплюнул себе под ноги Данила. – Сколь ночей не спавши, брюхо уже как у гончей, а ей всё вынь да положь. За какой надобностью она кличет меня? – Не знаю, Данилушка, иди сам попытай у неё… – Алёна пошла рядом с ним, пытаясь успеть за его шагом. – А как от барыни выйдешь, заглянь ко мне, я тебя и покормлю, и приголублю сокола ясного… Данила потёр широкой ладонью грудь, внутри которой что-то зажгло. Он думал, что барыня зовёт его для обычной своей надобности, о которой, может, кто и знал, да молчали все, но сейчас её жадность до ласк вставала Даниле поперёк горла. Отдохнуть бы ему, поесть, да выспаться, вот тогда другое дело, а сейчас какой с него спрос, если его шатает, как дерево на ветру? Но Дарья Николаевна ждала его не для этого. Она стояла посреди опочивальни, прямая, как палка, в домашнем платье, и её глаза горели тем самым странным огнём, который всегда пугал его. – Чего изволите, барыня Дарья Николаевна? – остановился он в дверях, стянул с головы шапку и низко поклонился. – Завтра поутру, – сказала она, – Николай Андреевич Тютчев отбывает со своей супругой в Петербург. Данила молчал, ещё не понимая, к чему она клонит. Тютчев уезжает. Ну и что? Мало ли кто куда уезжает. – Вы должны подстеречь его на дороге, – продолжала Салтыкова, и её тонкие губы сложились в подобие улыбки. – И напасть на них. Данила отшатнулся. – Помилосердствуйте, барыня… – заговорил он испуганно. – Как можно… на Тютчева? Он же дворянин, не простой мужик. Что ж с нами за это будет, ежели донесут? – А кто увидит? Кто донесёт? – скривила губы Дарья Николаевна. – Никого в живых не оставляйте. Вот и некому будет доносить. – Так это ж прямое смертоубийство, – снова заговорил Данила, падая перед барыней на колени. – Бог за это накажет, барыня… Салтыкова наклонилась и приблизила к нему искажённое от гнева лицо, а потом схватила за плечи и принялась трясти изо всей силы: – Я здесь Бог! – закричала она. – Я одна могу миловать и наказывать! Я!!! Я!!! Я!!! Она отпустила его плечи и принялась хлестать по щекам ладонями. Быстро, часто, зло. Ногти полосовали кожу, оставляя длинные красные полосы. Данила не уворачивался. Он стоял и терпел, как терпел всегда, словно пёс, которого бьёт хозяйка. – Сделай! Сделай! Сделай! Она кричала и хлестала его, пока не выбилась из сил, потом отступила на шаг и посмотрела на него, страшная в охватившем её неистовстве: грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, глаза горели. Данила не поднимал глаза и только чувствовал, как по скулам текут тонкие струйки крови, путаясь в густой бороде. Салтыкова подошла к нему, потянула на себя, заставляя подняться, потом прильнула щекой к его щеке и потёрлась об неё, царапая его жёстким волосом свою кожу. – Сделай, Данила, сделай… Её пальцы пробежали по его груди, потом спустились ниже… – Сделай… Он послушно шагнул за ней, отступающей к кровати, и когда она упала на перины, навалился сверху, придавливая её к постели крупным, мускулистым телом. – Сделай… – рвала она на нем рубаху. – Слышишь меня? – Слышу, барыня, – отозвался он. – Сделаю… *** Потом Салтыкова поднялась, подошла к окну и уставилась в темноту. – Ступай, – бросила она через плечо. – И помни. Никого. Данила вышел. Он свернул через двор к позорному столбу, где стояла прикованная цепью Арина, снял с себя ключ и отдал его одному из дозорных: – Не будет меня завтра, – сказал он ему, – сами уж тут… – Эвон как тебя разукрасило, – присвистнул тот, показывая на окровавленные щёки Данилы. – Молчи, – приказал ему главный псарь, подошёл к Арине и, схватив за волосы, приблизил её лицо к своему: – Радуйся, что мочи у меня не осталось, а то б я показал тебе,