чала наблюдение. Ох и ловкая же Зинка, спасу нет! Орудует вилами так, что любому мужику...
чала наблюдение. Ох и ловкая же Зинка, спасу нет! Орудует вилами так, что любому мужику фору даст. Свекровь скривилась. — Куда только мой сыночек смотрел? Ленивая, грубая, руки как крюки. Кто так вилами машет, а? Того и гляди, все стены коровьими лепёхами заляпаешь. Зина не отвечала на выпады свекрови. Она молчала продолжала выбрасывать навоз через окошко в навозную кучу, отчего женщина ещё пуще взбеленилась: — Сказать нечего? Вот и молчи, нечего рот открывать, когда не разрешают. Старших слушаться надо. Испокон веков таков закон. И вдруг ни с того ни с сего свекровь зачерпнула навоз металлической лопаткой для золы и кинула вонючей жижей в лицо Зины. Затем, как ни в чем не бывало, цокнула языком: — Господи, вот же неуклюжая! Свинья свиньёй!! Зина не помнила, как набросилась на свекровь. В сарае поднялся жуткий крик. Их вопли было слышно на всю округу, а посмотреть на шикарное зрелище собралось полпоселка. В это время с работы вернулся Гордей и чуть не поседел, когда увидел мать и жену со всклокоченными волосами и синяками на лицах: — Вы обе с ума посходили? Что здесь случилось?! Зина отшвырнула перепачканный, порванный халат на пыльную землю и звенящим голосом ответила мужу: — Ноги моей больше не будет в доме твоей ненормальной мамаши! Коровник пусть сама чистит. А не сможет, пусть утонет в дерьме. Там ей самое место! Кидаться в меня навозом вздумала, старая ведьма? Гордей заметил, как мать побледнела, поправляя съехавший на плечи платок. Молча взял Зину за руку и повёл прочь от отчего дома. — Не смейте больше ко мне приходить, будьте вы оба прокляты! — верещала свекровь, встав посреди двора. Люди зашептались, похихикивая и тыкая пальцем во взъерошенную женщину. Гордей, открыв калитку, обернулся: — Не придём. Прощай, мать. С тех пор ни он, ни Зинаида в этом доме больше не появлялись. Мать Гордея оказалась гордой, в отместку за ослушание вычеркнула имя Гордея из завещания, отдав жильё второму сыну. Настояла на том, чтобы строптивого Гордея вместе с женой не позвали на её похороны, дабы те «не скакали от радости на её могиле», по её словам.