за это медяки, и днём и ночью мечтал о богатой, сытой жизни. Получив как-то жалобу от к...
за это медяки, и днём и ночью мечтал о богатой, сытой жизни. Получив как-то жалобу от крепостных Дарья Николаевны на её произвол и вместо того, чтобы дать бумаге ход, Ковригин приехал к ней в имение и отдал челобитную ей же в руки. Салтыкова щедро вознаградила его и с тех пор не оставляла своими милостями. А фамилии жалобщиков внесла в реестр беглых крепостных и больше никогда о них не вспоминала. Только на местном погосте за ночь выросло несколько новых крестов, но чьи они и откуда взялись, так никто и не узнал. Ещё не раз Ковригин докладывал барыне о том, кто и что замышляет против неё. За это она посылала ему домой пироги с собственной кухни, одаривала старыми шубами и платками его супругу, а ему самому совала в руки пятаки: не из милости и щедрости, а из расчёта, что он и впредь будет сообщать ей о касающихся её больших и малых делах. В имение Ковригин приехал на тощей кляче, в надежде выпросить в обмен на новость добротного конька, в дом вошёл, низко кланяясь, и суетливо приложился к ручке барыни, невольно отметив, как побледнела и ещё больше осунулась и без того скудная телосложением помещица. – Игнатий Порфирьевич, – сдержанно поприветствовала его Салтыкова. – Какими судьбами? – По делу, Дарья Николаевна, до вашей милости, – подобострастно заглядывая ей в глаза, заговорил Ковригин. – Не услышал бы кто... Салтыкова поняла, показала ему на дверь в кабинет, пропустила вперёд, сама закрыла её и снова повернулась к чиновнику. – Говорите теперь. – Слухи нехорошие ходят, матушка Дарья Николаевна. Очень нехорошие. Из Петербурга до меня дошли, и я сразу к вам. Говорят, будто жалобщики от вашего имения туда пробрались. Двое. И дошли до самой государыни, Екатерины Алексеевны, - Ковригин понизил голос до едва слышного шёпота. – Государыня, сказывают, по их жалобе следствие поручила начать. Надворный советник послан в наши края. Сыск тоже пришлют али комиссию... Где-то уж едут. Салтыкова слушала внимательно, но в лице не поменялась, только взяла в руки чётки и принялась нервными движениями перебирать их. – Спасибо тебе, Игнатий Порфиревич, – сказала она наконец. – Отобедать не желаете ли? Ковригин поморщился. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь застал его здесь. При нынешних делах это было совсем небезопасно, а потому он низко поклонился и заговорил виноватым голосом: – Со всем бы нашим удовольствием, но… но не могу. Дела-с... А вот если найдётся у вас сходный конёк, принять не откажусь. Поспособствуйте, по доброте вашей. Салтыкова подняла колокольчик и несколько раз тряхнула его. На пороге появился Тихон. – Проводи Игнатия Порфирьевича до конюшни и помоги выбрать коня из восьмилеток, потом явишься ко мне. – Слушаюсь, – низко поклонился Тихон и вышел вместе с подобострастно кланяющимся барыне Ковригиным. А когда Тихон вернулся, сказала ему: – Завтра с утра в амбаре столы начнёте городить. Для всей дворни. Чтобы все поместились, слышал меня? Объяви всем, что свадьбу гулять будем: Алёну за Дюшу отдать хочу. – Будет исполнено, – привычно поклонился барыне Тихон и вышел из комнаты отдавать нужные распоряжения. *** К следующему обеду всё было готово: в амбаре стояли сколоченные длинные столы, на них расставлены простые, но сытные крестьянские блюда. Однако ни смеха, ни весёлых песен, – как это обычно бывает на свадьбах, – слышно не было. Дворня: мужики, бабы, дети, стояли у амбара, опустив головы, и украдкой поглядывали на бледную, с распухшим от слёз лицом Алёну, которую поп водил рука об руку с юродивым верижником посолонь вокруг аналоя. Дюша поглядывал подслеповатыми глазами на блестевшее в небе солнце, улыбался и бормотал что-то невразумительное, Алёна всхлипывала, а поп нараспев читал длинные молитвы. Наконец он закрыл требник и осенил крестом молодожёнов. – Во имя Отца и Сына Святаго Духа! Аминь! А потом первый направился к праздничному столу. Но Салтыкова удержала его: – Погодите, отче! Рано вам тризну справлять. Они отошли в сторонку и молча наблюдали, как дворовый люд занимает в амбаре лавки, усаживаясь к столам. Алёну и Дюшу по