Река - 49 Узнав о возвращении своих избитых слуг, Дарья Николаевна Салтыкова провела ...
Река - 49 Узнав о возвращении своих избитых слуг, Дарья Николаевна Салтыкова провела в молельной несколько дней. Она почти не выходила оттуда, утомлённая долгим бдением и радением, забывалась коротким сном на полу перед иконами, пила только воду и ела просфоры, которые приносила ей Алёна. Свечи в молельной горели день и ночь, лампады теплились перед образами, и запах воска и ладана насквозь пропитал одежду, волосы и кожу впавшей в исступление барыни. Она молилась долго, истово, до изнеможения. Колени её распухли, спина затекла, но она не останавливалась. Ей казалось, если она будет молиться достаточно долго и страстно, Бог услышит её, вразумит, наставит, даст ей силы и меч карающий. Она молилась о каре и возмездии, о том, чтобы её враги были посрамлены, а она вознеслась над ними в благословенных лучах Божьей милости. На четвёртый день Салтыкова вышла из молельной и сразу же услышала тихие голоса, доносившиеся из крохотной боковушки, где хранилась всякая кухонная утварь. Салтыкова узнала голоса: это разговаривали Алёна, сенная девка, и кухарка Устинья, недавно взятая на кухню. Дарья Николаевна замерла, прислушиваясь. – И что же ты, Алёнушка? – спрашивала Устинья. – Так и отказала ему? – Отказала, Устиньюшка! – тихонько засмеялась Алёна. – Так и сказала ему: не нужен ты мне, Данила. Я себе мужа и почище найду. А ты мне на что такой, медведями переломанный? Что мне с твоей любви? Ни одеться, ни обуться, ни каши сварить... – Ай-ай-ай, – покачала головой Устинья. – А он-то что? – А ничего! Хвост поджал, и голову опустил, как пёс побитый... – усмехнулась Алёна. – Разве мне такой муж нужен? Я девка молодая, мне кормильца подавай, да чтоб силушкой Бог не обидел... Дарья Николаевна слушала и в груди её поднималась холодная волна, злая и ненасытная. Смотри-ка, сколько взяла на себя это паршивая холопка, разговаривает, как вольная, женихов присматривает... Она вышла из своего укрытия, и Алёна, увидев её, тотчас замолкла и побелела, как стена, а Устинья отступила в сторону, прижимая руки к груди. — Барыня, – пролепетала Алёна помертвевшими губами, на которых застыла насмешка над Данилой. – Замуж захотела? – спросила Дарья Николаевна тихим, но страшным голосом. – Муж тебе надобен? Защитник? Кормилец? Я найду тебе мужа. Такого, что не откажешься. Тебе под стать. – Барыня! – упала перед ней на колени Алёна. – Спросту я сказала, не прогневайтесь! Помилосердствуйте Христа ради! Век вам буду служить, денно и нощно при вас находиться стану, шага прочь не ступлю. Помилуйте только! Дарья Николаевна смотрела на неё сверху вниз без жалости и сочувствия. Её не трогали горькие слёзы девушки, её заплаканное лицо, трясущиеся руки и сжавшиеся плечи. – Не хотела, говоришь, идти за Данилу? – скривила губы барыня. – Значит, за юродивого пойдёшь, за Дюшу-кандальника. Вот муж – как раз по тебе. И заступником он тебе будет, и кормильцем. За него пойдёшь, за святого человека. Ну? Что же не благодаришь меня? Не каждой такая благодать выпадает. Алёна вцепилась в подол её платья, принялась целовать ткань, заливаясь слезами. – Барыня, пощадите! Он же юродивый, безумный! Какой же муж из него? Барыня, всё вытерплю! Всё для вас сделаю, только помилуйте! Дарья Николаевна выдернула подол и ногой оттолкнула Алёну. – Мерзавка! Смеешь ещё перечить?! Эй, кто там!!! – громко крикнула она. На её крик явился Тихон, молодой парень, пришедший на смену Антипу и Фролу. Он молча и низко поклонился барыне, ожидая её распоряжений. – Утром привезти сюда попа и разыскать Дюшу, – потребовала она. Тихон ещё раз поклонился: – Будет сделано, барыня Дарья Николаевна. Позвольте доложить: к вам из городу пожаловал Игнатий Порфирьевич Ковригин. Принять просят. – Пусть войдёт, – кивнула Салтыкова. И повернулась к Алёне и Устинье: – Живо обед подать, да харю-то умой, паскудная, прежде чем к столу выйти... не потерплю... *** Игнатий Порфирьевич Ковригин – человек маленький, сухонький, в вечно поношенном мундире с потёртыми пуговицами – служил в уездной канцелярии, переписывал бумаги, получал