ётся, а ты уж холодный лежишь? Хорошо, что ли? Поешь, барин…
ётся, а ты уж холодный лежишь? Хорошо, что ли? Поешь, барин… Он брал ложку, пробовал, но кусок застревал в горле. Он отставлял тарелку и снова шёл к колодцу, где сам руководил осушением, которое не останавливалось ни днём, ни ночью. Но время шло, колодец пустел, а на дне никого не было. – А может, померещилось мне, что он бросает её туда? – не раз уже думал Никита. – И если нет тела, значит, это хорошо. Может, она где жива… Снизу дёрнули верёвку три раза – знак «поднимай наверх». Мужики вытянули Савелия, с головы до ног перепачканного илом. – Всё, барин, дно, – сказал он. – По колено в песок ушёл, пока ноги вытягивал вот, нашёл. А больше там ничего нету. Никита смотрел на золотое кольцо, с крупным тёмно-красным, как кровь, рубином, лежавшее на грязной мозолистой ладони, и молчал. – Ваше сиятельство, – позвал его Савелий и поднёс кольцо ближе. Никита бережно взял его и сжал в кулаке. А через полчаса стоял на берегу реки, там, где была беседка, и смотрел на воду. – Ты говорила, что можешь исчезнуть, – сказал он тихо. – А я не верил. И вот ты исчезла. Но я помню всё и построю башню, как обещал. Высокую, до самого неба. И наверху будет гореть костёр, чтобы ты видела и знала, что я жду. И часы будут бить – ты только вернись. А иначе сам пройду через время, но найду тебя. На берегу. У башни. А может быть, в той самой кофейне, о которой ты столько рассказывала мне… На следующий день он сам съездил в город за архитектором и привёз его в своё имение. С утра до ночи они просиживали над чертежами и измерениями. И вскоре, в том самом месте, где когда-то была беседка, выросла каменная башня, на вершине которой с наступлением сумерек загорался костёр и не гас до самого утра. Часы били каждые три часа, и их гулкое «Бом» разносилось далеко над рекой. *** Арина пришла в себя и жадно вдохнула прогретый за день воздух, пахнущий тиной и речной водой. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось такой болью, что ей показалось, будто её пропустили через мясорубку. Рёбра ныли, голова кружилась, дышать было трудно, словно на грудь положили камень. Над ней склонился человек. Мужчина. Знакомое лицо. Русые волосы, ясные глаза, обеспокоенный взгляд. Сознание возвращалось медленно, урывками, как вода сквозь прохудившуюся плотину. Сначала лицо. Потом имя. Андрей – её муж. – С ума сошла! – говорил он недовольным и одновременно испуганным голосом. – Я думал, ты утонула! Хотел уже нырять за тобой, а ты вот она. Лежишь тут, как рыба. Арина села. Резко, через боль. Но тут же упала на четвереньки и её стошнило водой, желчью, чем-то ещё очень горьким. Андрей отшатнулся. – Фу! Арина, что с тобой? Всё-таки нахлебалась? Она не ответила ему, поднялась, шатаясь, подошла к реке, чтобы умыться. – О Боже… Ей вдруг захотелось утопиться по-настоящему – она опять оказалась в двадцать первом веке. – Господи, ну за что? Я не хочу… – бились в её голове воспалённые мысли. Она помнила всё. Никиту. Данилу. Голиндуху. Акулину. Дюшу. Салтыкову. Всё, что она оставила там, – целый мир, целую жизнь. – Арина, ты меня слышишь? – Андрей тряс её за плечо. – Ты чего? На, оденься. Она посмотрела на себя и только сейчас поняла, что на ней нет одежды. Ни рубашки, ни платья, – только мокрая кожа, покрытая мурашками. Она обхватила себя руками и тут же вспомнила. Данила срывает с неё рубашку, наваливается сверху, она вырывается, он бьёт её по лицу. Но она уже слышит голос Никиты. Но вместо спасения какая-то сила поднимает её и бросает в пустоту. Это колодец. Тёмная вода. Режущий ножом холод, и вот она здесь. На этом берегу, голая, но живая. – Сколько? — прохрипела она. — Сколько времени прошло? Андрей смотрел на неё с недоумением. – Какого времени? Ты нырнула и всё. Я стал звать, искал минут пять, смотрю, ты уже на берегу лежишь. Пять минут. А там месяцы. Целые месяцы с Никитой и его любовью. С их будущим, которого больше нет. Она повернулась и пошла, сама не зная куда. Просто пошла прочь от реки, от Андрея, от всего. – Арина! — Андрей схватил её за руку. — Да что с тобой в самом деле?