нялась судорожно проверять распотрошенные сумки, и по ущелью прокатился новый стон ужаса.
нялась судорожно проверять распотрошенные сумки, и по ущелью прокатился новый стон ужаса. Те двое молодчиков, что методично копались в вещах, забрали с собой всё съестное и всю воду до последней капли. Они выгребли из чужих узлов домашние лепешки, банки с тушёнкой, сухари и отняли каждую фляжку и канистру с водой. Бандиты хладнокровно вытащили именно то, без чего человек не способен прожить в горах и двух дней. В этот самый момент, когда отчаяние уже готово было окончательно раздавить бедных людей, со стороны перевала снова донесся нарастающий рокот двигателя. Земля под ногами едва заметно задрожала, отзываясь на тяжелую поступь колёс. Пассажиров словно ошпарило кипятком. Очередная волна страха накатила мгновенно. «Неужели возвращаются? — обожгла Марину паническая мысль, и она до боли впилась пальцами в плечо дочки. — Что еще им от нас нужно?! Обобрали ведь до нитки, вымели всё до последней чёрствой корки!» В голове даже мелькнуло отчаянное желание: уж лучше бы эти нелюди решили не издеваться и закончили всё быстро, одной очередью. Сейчас, на ледяном ветру посреди чужих гор, смертельная пуля казалась высшей формой милосердия по сравнению с перспективой медленно замерзать без крошки хлеба и глотка воды. Но из пелены тумана вынырнули вовсе не прежние грабители. Тяжело ревя пробитым глушителем, на узкую дорогу выполз массивный трёхосный грузовик защитного, грязно-зеленого цвета. Старый, потрепанный военный трудяга с высоким, натянутым на дуги брезентовым пологом — в таких обычно возят на учения молоденьких солдатиков. Машина с протяжным свистом тормозов подлетела почти вплотную к онемевшей толпе и резко встала как вкопанная, взметнув сухую дорожную пыль. Двигатель пару раз чихнул и замолк. Наступила пугающая тишина. Слышалось лишь потрескивание остывающего мотора. Дверца кабины со скрипом распахнулась, и на щебёнку спрыгнул человек. Точнее, совсем ещё мальчишка – худой, нескладный паренёк, чьё круглое лицо даже не успело толком обрасти первой взрослой щетиной, а по подбородку стелился лишь мягкий пушок. Но самое жуткое: парень был одет в военную форму. В форму тех, кто кошмарил мирных жителей на протяжении последних кровавых месяцев. Ошибиться было невозможно – за время этой беды люди уже безошибочно научились отличать одежду своих защитников от форменной одежды этого отребья. Толпа инстинктивно шарахнулась назад, прижавшись к холодному борту автобуса. И лишь прямолинейная старуха с копной чёрных волос не сдвинулась с места ни на сантиметр. Она расправила плечи и тут же набросилась на незваного гостя, сверля его испепеляющим взглядом: — Чего ты хочешь, юноша?! — хлёстко, не боясь последствий, крикнула она прямо в лицо новоприбывшему. — Добить нас приехал? Тогда стреляй сразу, не тяни резину! Не оставляй людей умирать от голода и стужи в этих проклятых скалах – такая подлость даже для вашего племени чересчур! Парень растерянно моргнул. Он медленно оглядел притихших, перепуганных людей, валяющиеся в пыли распотрошённые баулы и разорванные в лохмотья колёса автобуса. В его тёмных глазах не было ни капли привычной злобы, спеси или презрения. Только глубокое, почти взрослое сочувствие и безграничная тоска. Он шумно, тяжело вздохнул. — Я видел достаточно смертей, бабуля, — негромко ответил парень на приличном русском языке. — И уж поверь, не получил от этого никакого удовольствия. Старуха замерла и впилась глазами в его лицо. Парень не держал в руках оружие, не скалился, не пытался казаться грозным воякой. Его простые слова звучали честно и горько, без малейшей фальши. — Я оттого и сбежал от своих, — тихо продолжил юноша, виновато пряча взгляд. — Не мог я больше во всем этом кошмаре участвовать, совесть заела. Я ведь в детстве часто бывал в этих краях, каждое лето гостил, когда тут моя тётя жила. Они с семейством вовремя уехали, задолго до того, как всё это безумие началось. Ее муж словно чувствовал беду — вовремя забрал родных. Теперь они по ту сторону войны. Но сердце у тёти по-прежнему болит за этот кусочек горной земли, которая вс