И странное дело: в их квартире у меня наконец появилось что-то своё. — 23 июня 2026 г. в 09:47:23.563
И странное дело: в их квартире у меня наконец появилось что-то своё. Не чашка. Не полка. Не угол. А вот это живое существо у двери, которое ждало меня из магазина и молча шло следом по коридору. Ждало не потому, что обязано. А потому, что выбрало. С Риммой Павловной вышло некрасиво. На собрании она снова развернула листы: санитария, дети, порядок, ответственность жильцов. Говорила ровно, уверенно. Люди слушали. Кто-то кивал. И тут Гурам, который за тридцать лет, наверное, не сказал двору ни одного лишнего слова, произнёс негромко: — А место под вашим окном, Римма Павловна, верёвочкой для кого огорожено? Стало тихо. Он продолжил так же спокойно: — Я с «Нивы» каждое утро вижу, как туда чёрная машина встаёт. Тоже из-за болеющих детей? Двор застыл. Оказалось, место это Римма давно сдавала – за наличные, одному мужчине на чёрной машине. А тому не нравилось, когда под колёса лезет живность. Кот портил ей не санитарию. Кот мешал доходу. Римма свернула листы и села. Отлов больше не вызывала. Фикусы поливать, конечно, не бросила. После этого Гурам стал выходить во двор чаще. Не покурить, нет. Он шёл через весь пятачок к моей лавочке. Медленно, будто ему всё ещё надо было привыкнуть, что к кому-то можно идти без причины. — Как там кот? — спрашивал он. Серый сидел рядом со мной, сытый, чистый, гладкий. Было видно, что с котом всё в порядке. Гурам видел это не хуже меня, но всё равно спрашивал. И я всё равно отвечала. Потому что спрашивал он, конечно, не про кота. Вечерами двор становился мягче. Асфальт остывал. В окнах загорались жёлтые квадраты. Сирень у подъезда темнела и пахла всё сильнее, особенно после полива. Где-то звякала посуда, кто-то звал ребёнка домой, кто-то закрывал форточку. Жизнь шла своим обычным ходом, но мне уже не казалось, что я в ней лишняя вещь. Однажды я сказала: — Научите меня цокать. Гурам посмотрел с удивлением: — Зачем? — Стыдно. Кормлю я, а слушает он вас. Он усмехнулся. И впервые я услышала, как он смеётся. Смех у него был негромкий, с хрипотцой, будто давно не употреблялся и потому заржавел. — Язык к нёбу, — сказал он. — Вот так… Цок-цок. Серый поднял голову. Я попробовала. Получился мокрый пшик. Кот посмотрел на меня одним здоровым глазом, понял, что ничего важного не происходит, и снова положил морду на лапы. — Ещё, — сказал Гурам. — Язык выше. Я цокала. Выходило всё что угодно: «фьшь», «псь», какой-то смешной шорох, только не тот короткий уверенный звук, на который кот шёл, как по нитке. Гурам наклонился, показал медленно, как надо ставить губы. Я уставилась на его губы – и вовсе сбилась. Глупость, конечно. Старой женщине смешно краснеть. А щёки у меня горели, как у девчонки. — Не выйдет у меня, — сказала я. — Выйдет, — ответил он. — Не за один вечер… И вот за это «не за один» меня почему-то зацепило. Один вечер – он один и кончился бы. А так выходило, что будет завтра. И, может быть, послезавтра… На той неделе Серый поднялся с тёплых досок лавочки, потянулся, выгнул спину и ушёл в сирень спать. Ушёл с таким видом, будто решил: без него мы тут уж как-нибудь справимся. Кот ушёл. Говорить вроде стало не о чем. Но мы сидели. Окна загорались одно за другим. Над двором висел тихий свет. Сирень шуршала в темноте, и от неё тянуло влажной землёй. Я всё думала: надо бы домой, Оксана ужин держит. И не вставала. И он не вставал… Цокать у меня так и не вышло. Хотя, если честно, я и пробовала всё реже. Автор ЮРИЙ СЕВЕРОВ