Я через забор говорю:
Я через забор говорю: — Николай! Ты собаку-то свою разглядывал внимательно? Он посмотрел на меня, потом на неё: — В смысле? — В прямом. Помолчал. Присел на корточки, потрогал осторожно. Встал. Почесал затылок: — Да ну… — Вот тебе и ну. Он ещё немного постоял. Потом, кажется, усмехнулся – едва, краем рта: — Ну и дела… С того дня возился с ней по-другому. Подстилку поменял, одеяло в будку положил. Кормить стал чаще. Деревня опять зашевелилась: совсем, мол, тронулся. Я всех разогнала. Что за люди – человек доброе дело делает, а им лишь бы поговорить. Хотя сама, признаться, от окна уже не отходила… Щенки появились в октябре, ночью. Я не спала – слышала возню за забором. Утром вышла во двор пораньше, гляжу: Николай сидит на крыльце с кружкой, вид у него такой – не выспался, но довольный. Рядом собака, а из будки – писк. — Сколько? — спрашиваю через забор. — Шестеро. — Все живые? — Все. Он помолчал, отпил из кружки. — Рыжие все, в мать. Один только – светлый. Странный. Сказал это и улыбнулся. По-настоящему, первый раз за всё лето. И жизнь потекла своим чередом… Где-то через месяц приехала Света. Я увидела машину и отошла от окна – не моё дело. Но слышала: сначала тихо говорили, потом громче. Потом опять тихо. Долго… Вечером Нинка-почтальонша прибежала, запыхавшаяся: — Валентина Петровна, вы знаете? Николай-то, у него онкология. Он сам семью в город отправил. Квартиру на Свету переписал, сказал – живите, не ждите. Они только сейчас узнали через его сестру. Я дверь перед её носом закрыла. Не грубо – просто закрыла. Села на табурет в прихожей. Сижу. За окном уже темнело, а я всё сидела. Сколько – не знаю. Вот, значит, как… Не бросил. Сам ушёл. Чтобы не видели. Чтобы не мучились рядом. Я такое уже видела однажды – сосед с той улицы, давно это было. Тоже молчал до последнего, тоже всех отогнал. Мы его тогда тоже не поняли. Потом было стыдно. Я сидела и думала: сколько же я на него злилась. Всё лето. За то, чего не было. На следующее утро во дворе у Николая было людно. Света, дети, сестра его приехала из района. Щенки к тому времени уже вылезали из будки и ковыляли по двору. Младшая дочка визжала от восторга, старший сын сидел на корточках, и щенок карабкался к нему на колени. Светлый. Тот самый, странный. Я вышла за калитку, подошла к забору. Николай меня увидел, кивнул. Я кивнула в ответ. Потом говорю: — Ты прости меня, Николай. Я тут думала всякое. Он посмотрел на меня спокойно. — Да ладно, Петровна. Вы же не знали. — Не знала, — согласилась я. — Не знала. Пока Николаева семья возилась во дворе, полдеревни успело заглянуть – просто так, из любопытства. Танька из магазина ушла с рыжим под мышкой. Нинка-почтальонша взяла двух сразу – одного себе, другого сестре. Я и глазом моргнуть не успела, как осталось трое. Потом посмотрела на того, что жался к забору. Маленький, рыжий, ухо смешно торчит – точь-в-точь мать. — Николай, — говорю. — Этого я возьму. Если не против… Он посмотрел на меня. Кивнул: — Берите, Петровна. В хорошие руки не жалко жизнь вверять. Меня это тронуло до глубины души. Семья уехала к вечеру. Светлого щенка забрали – сын не выпустил из рук. Николай стоял у калитки, смотрел вслед машине. Долго стоял. Потом обернулся – собака и последний щенок сидели рядом и тоже смотрели вслед. Он присел, погладил их по очереди: — Ну что, теперь нас трое. Она вильнула хвостом, а щенок весело тявкнул. Я пошла домой ставить чайник. Вместе с новым другом. Села у окна, смотрела, как Николай гасит свет в доме. Вот так вот и бывает – живёшь рядом с человеком годами, через один забор, а не знаешь о нём ничего. Осуждаешь, судачишь. А он просто жил. Как умел. Тихо и с достоинством. Таких мужиков мало осталось… Автор ВЛАДИМИР ПЬЯНКИН-ФЁДОРОВ