Один на один за забором
Один на один за забором ВЛАДИМИР ПЬЯНКИН-ФЁДОРОВ Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча… Я всегда знала, что Николай плохо кончит. Нет, не в том смысле. Просто такие мужики – они или пьют, или молчат до последнего, а потом всё равно что-нибудь учудят. Вот и учудил… В июле, аккурат после Петрова дня, его жена Света вынесла на крыльцо три коробки, два чемодана и детский самокат. Дети крутились рядом – старший хмурый, младшая ревела. Николай сам грузил всё в машину. Молча. Ни слов, ни объяснений. Я наблюдала из-за занавески. Не из любопытства – просто окно у меня как раз на их двор выходит. Так уж получилось. Хотя если честно – я слышала. Накануне вечером окно было открыто, июль всё-таки. Голоса доносились отчётливо. Света говорила громко, уже не сдерживалась: — Коля, я прошу тебя. Мы справимся, вместе справимся. Ты не имеешь права вот так – решить за всех и молчать! — Уже решил. — Это не решение одного! Я твоя жена, дети твои – мы имеем право быть рядом! — Не надо мне этого права, — голос у него был ровный, почти спокойный, и от этого ещё страшнее. — Я не хочу, чтобы они это видели. Ты слышишь? Не хочу. — А чего ты хочешь?! Чтобы мы просто уехали и забыли?! Он долго молчал. Потом тихо: — Чтобы вы жили… Света заплакала. Не в голос – так, сдавленно. Хуже, чем в голос. Потом хлопнула дверь… Я тогда закрыла окно и подумала: вот бирюк! Жена в слёзы, а он, как каменный. Гордость дороже семьи. Теперь понимаю – не гордость это была. Совсем не гордость… Потом потянулись дни. Николай выходил во двор, колол дрова, копался в огороде. Ни с кем не разговаривал. Я здоровалась через забор – он кивал. И всё. Собака появилась в конце августа. Рыжая, худая, ухо надорвано. Пришла и села у его калитки – просто села и смотрит. Николай вышел, увидел, махнул рукой: — Пошла отсюда! Собака ушла. На следующий день пришла снова. Он опять прогнал. На третий раз вышел, постоял, посмотрел на неё. Потом зашёл в дом и вернулся с миской. Поставил у забора. Ушёл, не оглядываясь. Я видела всё это из окна. Ну, думаю, началось. Одичал мужик совсем. Через неделю у его двора стояла будка. Деревня – она такая. Недели не прошло, а уже судачат. Танька из магазина первая начала: мол, Николай совсем плох, видели его у фельдшера. Нинка-почтальонша добавила: в район ездил, в больницу, и без жены. Я позвала их обеих к забору. Отдельно звать не стала – пусть вместе слышат: — Танюша, — говорю спокойно. — Давно ли твой Серёжа из запоя вышел? Я ведь не хожу по деревне, не рассказываю. Хотя знаю. Танька покраснела, промолчала. — Нина, — я повернулась к почтальонше. — Ты письмо от сына в прошлом году принесла распечатанным. Я тоже промолчала. Из уважения. Нинка открыла рот и закрыла. — Вот и я прошу вас – помолчите. Человек к врачу ходит. Может, нервы лечит… Может спину… Не ваше дело, и не моё. Всё поняли? Обе кивнули и разошлись. Вернувшись домой, я снова подошла к окну. И стояла дольше обычного. Смотрела на него и думала: Ходит тяжело – это да, заметила ещё в июле. Садится на крыльцо часто. Рукой иногда вот так, по боку проводит – медленно, не замечая сам. Я такое движение знаю. Муж мой покойный так же делал, последний год… Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг. Он к дровам – она рядом. Он на крыльцо – она у ног ложится. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча. Однажды вечером я видела: он сидит, смотрит в никуда, а она голову ему на колени положила и не двигается. Он руку опустил, погладил – один раз, медленно – и так они и сидели, пока не стемнело. Я отошла от окна. Не моё это дело. Но про больницу думала ещё долго. В сентябре я заметила, что собака располнела. Сначала подумала – отъелась, оно и понятно, Николай кормил исправно. Но потом пригляделась. Нет, это другое.