На другой день старика у остановки не было. Кошки сидели на бордюре и ждали. Рыжий кот ... — 9 июля 2026 г. в 07:45:29.699
На другой день старика у остановки не было. Кошки сидели на бордюре и ждали. Рыжий кот глядел то на меня, то на угол дома – будто спрашивал: ну и где он? У меня в сумке были пакетики, купленные сама не знаю зачем. Я выдавила еду на блюдце: — Ешьте, артисты, — сказала я. И испугалась собственного голоса. Потому что сказала его словами. Он не пришёл и назавтра. Я узнала у дворника адрес и пошла. Семён Матвеевич открыл небритый, бледный. — Вы живы? — Пока да. Спасибо за уточнение. В квартире было чисто, но бедно. На подоконнике – целая коробка пакетиков для кошек. У двери миска: чистая, сухая, пустая. На стене фотография молодой женщины у моря, на руках тёмная кошка с белой грудкой. — Жена? — Нина. Семнадцать лет прожили… Есть вопросы, которые не задают. По лицу видно всё. В холодильнике – половина луковицы, масло, банка огурцов. Я сварила гречку. — Себе пожалели, а кошкам корм купили... — заметила я ворчливым тоном. — Они уличные. Им тяжело. — Вы тоже не богатырь. — Я уже пожил. — А они, значит, нет? Он улыбнулся, и лицо стало моложе. На следующий день я кормила кошек одна. Рыжий подошёл первым, обнюхал миску и сел рядом – будто принимал у меня смену. Валентина Сергеевна налетела с Лордом: — Это запрещено! — Кем? Собрание было? Лорд тявкнул на рыжего. Кот не двинулся, посмотрел на йорка, как взрослый на капризного ребёнка. Я осталась сидеть с пустыми пакетиками и поняла, что мне хорошо. Без опеки, без больничного запаха, без страха. Жизнь не стала легче – она просто снова стала моей. Через три дня Семён Матвеевич вышел во двор. — Место занято, — сказала я. — Я могу постоять. — Ладно уж, садитесь… Кошки окружили его, тёрлись о ноги. Рыжего, оказалось, звали Адмирал – грудь вперёд и всех строит. Ел первым, а если кто из молодых лез без очереди, бил лапой коротко и обидно. Похож. С того дня я узнавала их по именам. Пушинка ела последней, Косой подходил боком из-за больной лапки, Чернильник спал на капоте серой «девятки». Раньше думала: кошка и кошка, серый комок. А у каждой свой характер. Надо только смотреть дольше секунды. Люди, впрочем, устроены так же… Валентина Сергеевна собирала подписи «за порядок». Люди подписывали охотно – подписывать против чего-нибудь легче, чем думать. Лена тоже встревожилась: — Мам, я переживаю. Ты после операции. — А мне нельзя жить? Ты видишь меня больной, а я себя помню другой. Она посмотрела внимательно – будто впервые увидела не пациентку, а мать. — Хорошо. Только телефон всегда с собой бери. Назавтра случилось то, после чего двор перестал смеяться над кошками. Был сильный ветер. Тополь у остановки скрипел. — Не нравится мне он, — сказал Семён Матвеевич. — Пустой. Спилить бы… Звонил в управляющую, говорят, заявка принята. К обеду ветер разошёлся. Девочка лет пяти из третьего подъезда пошла к остановке, где невозмутимо сидел Адмирал. — Киса, — протянула она руку. И в этот момент тополь треснул — звук короткий и сухой, как переломленная кость. Семён Матвеевич вскочил, бросился, схватил девочку за капюшон, рывком дернул к себе, споткнулся о ту самую плитку, упал. Ветка рухнула на остановку, крыша зазвенела, стекло посыпалось.