Кошкин угол
Кошкин угол ЮРИЙ СЕВЕРОВ Рыжего, оказалось, звали Адмирал – грудь вперёд и всех строит. Ел первым, а если кто из молодых лез без очереди, бил лапой коротко и обидно. Похож… Старик сидел у остановки и кормил кошек. Не голубей, не воробьёв, а именно кошек — пёструю, ничейную братию, которую во дворе никто не считал за полноценных жильцов. Он доставал из холщовой сумки контейнер, открывал крышку, и по двору плыл запах варёной рыбы. Кошки появлялись будто из воздуха. Выходили из-под машин, спрыгивали с теплотрассы, вылезали из подвального окошка. Шли не торопясь, с тем кошачьим достоинством, которое не унижается даже голодом. Один кот, рыжий и громадный, садился у самых ботинок старика и смотрел круглым жёлтым глазом – не то просил, не то проверял, достаточно ли уважительно тот относится к котам. — Ешьте, артисты. Зима длинная была, — говорил старик тихо. Хотя была уже не зима. Был конец марта, тот невнятный южный март, когда утром тянет холодом, а к обеду солнце становится таким смелым, что люди расстёгивают куртки. Остановку эту я видела из окна кухни. Я жила у дочери третий месяц. Лена забрала меня после операции – сказала, одной нельзя. Операция была пустяковая, врачи так и сказали. Только после неё я стала бояться ступенек, лифта, сквозняков и собственного одиночества. Человек иногда ломается не там, где его резали… Квартира была светлая, девятый этаж. Но чужой дом остаётся чужим, даже если в нём тебя любят. Особенно, если любят осторожно: не трогай горячее, не выходи одна, не поднимай тяжёлое. Мне было шестьдесят семь, а со мной обращались, как с вазой, которую жалко разбить… Старика, как я потом узнала, звали Семён Матвеевич. Во дворе его не любили – для ненависти он был слишком тихий, просто считали странным и лишним. А председательница дома, Валентина Сергеевна, говорила строго: — Развёл кошачий приют. Антисанитария! У неё всё было антисанитарией, кроме её йорка. Йорка звали Лорд, он тявкал на детей, на дворника, на собственную тень. Кошки, видимо, чувствительными быть не имели права. Однажды утром я впервые вышла во двор одна. Якобы за хлебом – хотя хлеб был. Просто надо было доказать себе, что я ещё могу пройти сто метров без сопровождения. Иногда человеку нужен не хлеб, а право за ним сходить. Возле остановки сидел Семён Матвеевич. Я хотела пройти мимо, но рыжий кот сел поперёк дороги, глядя на меня в упор – как хозяин на гостя, которого ещё не решил пускать. — Осторожнее, — сказал старик. — Здесь плитка шатается. Я посмотрела под ноги – и правда зацепилась бы. — Они вас знают? — спросила я про кошек. — А как же. Я у них тут столовая. — Платят хоть за обеды? — Платят. Присутствием. На обратном пути он снова заговорил со мной: — Хлеб вы несёте, будто оправдание. По пакету видно. Я почтальоном работал, привычка замечать, кто как несёт. Почтальон. Это слово сразу сделало его понятнее… Дома Лена устроила разнос – не злой, испуганный: — Мам, я же просила одной не выходить! — Я за хлебом ходила, не на Эльбрус. Мы обе были правы, и от этого разговор стал бесполезным. Так и начались наши утренние встречи с Семёном Матвеевичем. Рассказывал он мало, больше замечал: тополь почернел у макушки, внутри пустой, ветер будет – сломает; мальчик опять без шапки… Весь двор был перед нами, как раскрытая книга, а я видела только обложку. Однажды он принёс не рыбу, а пакетики с кошачьей едой. Надорвал край, выдавил в миску. — Рыбой каждый день нельзя… — пояснил он, — Вот, купил сразу коробку, так дешевле. — На пенсию? — А что, кошки сами скидываться должны? Через неделю Валентина Сергеевна повесила объявление: «Просьба не кормить животных. Грязь, болезни и порча имущества» Слово «имущества» было подчёркнуто дважды. — Серьёзный документ, — сказал Семён Матвеевич. — Пусть штраф кошкам выписывают. Они юридически не подкованы… Потом она поймала меня у лифта, просила поговорить с ним. Я посмотрела на двор: у баков пакеты, за гаражами матрас, окурки на газоне. Но виноваты, конечно, кошки…