Серафима
Серафима ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ Потом настал черед истошного крика. Кричать Серафима умела потрясающе. В ее голосе таилось столько отчаяния и запредельной муки, что у любого услышавшего непременно заходилось сердце... Серафима давно поняла: люди делятся на тех, кто гладит кошек от головы к хвосту, и на тех, кто поступает наоборот, а значит, доверять можно только первым... Сергей Борисович гладил правильно, слегка ероша шерстку на загривке. А еще он днем пел романсы тонким дребезжащим голосом, отчего Серафима каждый раз укоризненно фыркала, но терпела, потому что любила его без памяти. Квартира досталась Сергею Борисовичу от отца-академика – огромная, с потолками, под которыми можно устраивать цирковые представления, со скрипучим паркетом и ужасно крутыми лестницами. Дом был из тех сталинских исполинов, что строили когда-то для людей науки: с лепниной на фасаде, с просторными подъездами, где даже эхо звучало как-то по-профессорски важно. Серафима гордилась этим домом почти так же, как гордилась хозяином, хотя виду, разумеется, не подавала. Сергей Борисович был изобретателем. Он изобретал всегда и везде, по любому поводу и без повода. И процесс для него всегда стоял неизмеримо выше результата. У него в кабинете стояли механизмы непонятного назначения, мигающие лампочками в темноте, будто переговариваясь между собой. Старик мог часами паять что-нибудь у окна, бормоча под нос и слегка заикаясь: «т-так, т-так, ну п-погоди же ты», и Серафима устраивалась рядом на подоконнике с видом строгого научного консультанта. Но главная беда Сергея Борисовича заключалась не столько в его богатой фантазии, сколько в способах ее приложения. Кроме странных механизмов он обожал необычные вещи и ароматы. Чего только нельзя найти в его гардеробе! Серафима могла точно сказать, в какой день недели хозяин наденет что-нибудь особенно вызывающее. По средам он почему-то тяготел к полосатым галстукам – не скромным, деловым полоскам, а таким, будто их соткали из леденцов «Дюшес» и вставили туда еще немного зигзагов для настроения. По пятницам из глубин старого шкафа являлся жилет канареечного цвета – такой яркий, что Серафима, увидев его краем глаза спросонья, однажды приняла его за восходящее солнце и сама испугалась своего испуга. А носки… О носках лучше вовсе не думать. Один – в ромашках, другой – в шахматную клетку, оба, разумеется, надетые с гордым сознанием того, что мода – дело непредсказуемое. Парфюмерию Сергей Борисович тоже без внимания не оставлял. Смешивая апельсиновые корочки, еловые иголки и еще с дюжину ингредиентов, он создавал разноцветные жидкости и разливал их по бутылочкам. А потом, перед выходом в свет, обязательно ими прыскался... Когда-то Серафима вела с этой хозяйской привычкой тихую войну. Что поделать, молодая была – глупая. Она затаскивала особенно кричащий галстук под кровать. Она садилась на канареечный жилет всем весом, надеясь, что тот сомнется от возмущения и станет непригоден для повседневной носки. Однажды она даже попыталась спрятать носки в цветочный горшок с фикусом, и хозяин, откопав их два дня спустя, страшно обрадовался: «В-вот они где! А я уж д-думал, потерялись!» — и с торжеством надел их в тот же вечер. До бутылочек добраться, правда, никак не получалось. Хозяин хранил их в серванте. Дело заключалось не в том, что Серафиме не нравились яркие цвета и ароматы сами по себе – кошки вообще довольно равнодушны к таким мелочам, если верить науке, хотя сама Серафима науке в этом вопросе не доверяла.