Ее беспокоило мнение кошачьего общества – хвостатых сплетников, собирающихся во дворе и...
Ее беспокоило мнение кошачьего общества – хвостатых сплетников, собирающихся во дворе и в подъезде у батареи. Серафиме казалось, что вид хозяина, вырядившегося щеголем, бросает тень на ее репутацию. Ошибку свою она поняла самым неожиданным образом. Однажды вечером, выскользнув через приоткрытую дверь на лестничную клетку – по делу чрезвычайной кошачьей важности (чтобы обнюхать новый соседский коврик), – Серафима наткнулась на целое собрание. На подоконнике третьего этажа устроилась полосатая Мурка из седьмой квартиры, рядом – облезлый в силу преклонного возраста, но полный достоинства кот Барон с первого, а на перилах балансировал молодой нахальный Тишка. — А ваш-то сегодня каков был, — протянула Мурка, щурясь с явным удовольствием. — Малиновый пиджак и лимонный шарф. Удивительное сочетание! Серафима внутренне сжалась, готовясь к насмешке. — Хороший человек, — веско сказал Барон, и в подъезде вдруг стало очень тихо, потому что Барон никогда просто так слов на ветер не бросал. — Он меня на прошлой неделе свежей рыбкой угостил. И всегда гладит, когда мимо проходит. — А мне он на батарею подушку положил, — вставила Мурка уже без всякой насмешки. — Специальную, с ремешком, чтобы не сползала. — Он не человек, а праздник, — заключил Тишка с перил. — Идет по двору в своих носках – и настроение сразу поднимается. У нас участковый, вон, вечно хмурый ходит, а твой в жилете — как будто именинник каждый день! Серафима сидела, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как внутри нее что-то переворачивается – медленно, торжественно, как страница в большой и важной книге. Оказывается, весь дом, весь этот строгий академический дом, любил ее нелепого, доброго, заикающегося хозяина. Гордость поднялась в ней волной такой силы, что Серафима, вернувшись домой, всю ночь пролежала у хозяина в ногах, мурлыча громче обычного, и даже не попыталась спрятать под утро его любимый галстук с огурцами, который он собирался надеть в понедельник. С того дня она перестала прятать хозяйские аксессуары. Более того – если галстук падал со стола, она теперь сама выуживала его лапой и с достоинством клала на видное место. ***** Беда пришла, откуда ее никто не ждал – с четвертого этажа, из квартиры, которую хозяйка, тетя Валя, сдавала внаем молодому человеку по имени Юра. Юра снимал жилье уже полгода и успел прославиться на весь подъезд манерой громко разговаривать по телефону на лестничной клетке, ставить машину на два места сразу и дерзить всем, кто не мог дать сдачи. Старушкам он выговаривал за медленную ходьбу по лестнице, детям – за шум, а Сергея Борисовича он якобы и не замечал, игнорируя его приветствия. Но однажды Серафима услышала его телефонный разговор: — ...Да, живет тут облезлый попугай один. Не поверишь, одевается ужасно безвкусно. Где он только эти тряпки берет? Не с помойки ли? Сергей Борисович этих слов будто бы и не слышал. А если и слышал, то внимания не обратил, потому что не умел иначе, а вот Серафима почувствовала, как шерсть у нее на загривке встает дыбом сама собой. Особенно ее взбесил вечер, когда Юра, столкнувшись с хозяином у почтовых ящиков, громко – так, чтобы слышали соседи, заявил: — Чем-то воняет... И покосился на старика. А Сергей Борисович втянул голову в плечи, пробормотал: «О, это, наверно, мой одеколон» и поспешил домой, где долго стоял у зеркала в прихожей, разглядывая стеклянную бутылочку с таким видом, будто впервые в жизни в ней засомневался. Именно эта минута у зеркала изменила все. Серафима, свернувшись в кресле, наблюдала за хозяином и думала – с ясностью, доступной только очень рассудительным кошкам, – что справедливость в этом мире редко приходит сама, а чаще всего ее приходится доставать, как мышь из-под шкафа: терпеливо, методично и с применением всех подлапных средств. План созрел в ее голове быстро и был, надо признать, безупречен... Между четвертым этажом и старой пожарной лестницей, что примыкала к стене дома, был узкий карниз, по которому кошки ходили испокон веков – еще, наверное, с тех пор,