Мужичок оживился:
Мужичок оживился: — А я, Танюха, с предложением. В магазин с Валеркой едем. Надо, может, чего? Привезем за долю малую. А если добавишь, то и от крыс избавим. — Обойдусь. Знаю я вашу «малую долю»: два пузыря как минимум. А мне потом ваши жены все темечко проклюют. — Можно подумать, ты их боишься! — подначил Серега. — Не боюсь, но и кудахтанье их терпеть не хочу. К тому же правильно супруги вас с Валеркой сторожат. Ты, вон, совсем ослеп от пь*янки. Кошку от крысы отличить не можешь. Таня кивнула на будку, из которой осторожно выглядывала Дикая. — Ну, спутал, с кем не бывает. Кошку, значит, подобрала? Эх, зря. Тебе мужика бы... Только мужик твоего характера и двух дней не выдержит. Сбежит. Да и на мой вкус уж больно ты тощая. — «На мой вкус!» — передразнила Таня. — Шуруй отсюда. Ценитель нашелся. — Во-во! Я про это и говорю. Тебе сколько? Лет сорок? А яду на все девяносто, — осклабился Серега, но тут же осекся под Таниным взглядом. — Значит, не надо тебе в магазин? Зря, Танюха. Я ведь по-соседски, с добром. — Иди! Таня спустилась с крылечка, встала перед будкой. — И ты давай, определяйся: либо со мной завтракать, либо дальше крысу изображай. Дикая выкобениваться не стала. Добрый завтрак еще никому не мешал. Вылезла из будки и пошагала к дверям. Таня следом. ***** «Пока поживу», — решила Дикая после еды. Забралась под стол и обнаружила там старый ватник. Позаботилась о ней Таня. Приятно. Хорошая она, хоть и сердитая. Мамка у Дикой такая же была. Не слушаешься – на тебе лапой! Зато если холодно, голодно, страшно: всегда обогреет, накормит, утешит. «Где-то она теперь? — подумала Дикая, задремывая. — Вот она, глупость моя, как обернулась. Братья говорили: сиди на месте, жди. Поохотится мамка и придет. Так нет же, искать отправилась. И сама потерялась. Эх...» Сон обнял, смежил глаза. Привиделась мамка рядышком. Шептала она Дикой на ушко, тихонечко: «Оставайся, дочурка. Скоро зима». ***** Но Дикая сомневалась, часто смотрела в окошко на лес, что-то прикидывала. Лишь когда насыпало первого хилого снега, Дикая окончательно поняла: она здесь задержится. С Таней жить можно. На свободу кошачью не покушается. Руки к Дикой не тянет. Видит, наверное, кого пригрела: не кису домашнюю, а вольную кошку лесную! Да и характерами они схожи. Дикая – одиночка, и Таня людей не жалует. Живет одна в своем доме, уткнувшемся окнами в лес. Работает на почте. Пенсии выдает, прессу да письма по дворам разносит. В хозяйстве на все руки мастерица. С соседями не дружит, а вот Дикую уважает, любуется. Та подросла, похорошела. Шерсть пушистая, глаза зеленющие, голос – труба иерихонская. Кошка ей взаимностью отвечает. Не ластится, не мурчит – норов не тот. Зато всех мышей переловила, всех кротов изничтожила. Однажды, правда, случилась осечка. Дикая тогда коту соседскому шею чуть не свернула. Но это он сам виноват. С лобызаниями к Дикой полез! Вот и получил на орехи. Таня ругаться не стала, даже смеялась. — Не любишь нахалов, Дикарка? Правильно, так их. А то не заметишь, как на шею сядут и хвост свесят. Не надо нам этого. ***** В общем, жизнь у Дикой вполне сложилась. Перезимовала нормально. А как весна пришла, она будку осиротевшую заняла, в дом почти не заходила. Незачем. Вокруг живность шуршит, лесом пахнет, теплынь. По первости переживала, конечно: как там родные? Потом отпустило. Что им сделается? Лесного кота голыми руками не возьмешь. Проще волка завалить. Так что все у них наверняка в порядке... К следующей зиме у них с Таней дружба окрепла. Дикая полюбила у печки сидеть, на огонь смотреть. Таня с ней разговаривала, о важном рассуждала. Дикая слушала. — Иногда думаю, жизнь моя не сложилась, Дикарка, — говорила Таня. — Детей не родила, замужем не была. А потом спохватываюсь: чего это я? Разве ж мне одной плохо? Живу, как мне нравится, разрешения ни у кого не спрашиваю. Одиноко? Бывает, конечно. А потом посмотрю на соседей и перекрещусь: спасибо, боженька, миловал. Одни ругаются, другие пьют, третьим вообще друг до дружки дела