Сегодня будет пару постов из воспоминаний...
Сегодня будет пару постов из воспоминаний... Когда мы ехали обратно, нас было человек сто пятьдесят в вагонах. Я сидел у окна. Смотрел и молчал. Молчал и вспоминал всё, что видел там. Все лица. Все голоса. Всю кровь и все крики. Вагон был мертвым. Сто пятьдесят мужиков — и ни звука. Мы не пили. Не орали. Не праздновали возвращение. Мы просто молчали с мокрыми глазами. Слёзы текли сами. Никто не стыдился. Потому что стыд остался там, вместе со всем остальным, что мы потеряли на той войне. Парень в соседенем купе — молодой, лет двадцать — всю дорогу держал телефон и смотрел на фото. Гладил экран пальцем. Словно гладил по лицу. Я не знал, чьё это фото. Знал, что этот человек больше не ответит. Потому что он погиб у него на руках три дня назад. Проводница зашла в вагон. Увидела нас. Развернулась и ушла. Даже билеты не проверила. Она поняла всё без слов. Просто посмотрела на наши лица и поняла. А в соседнем вагоне ехал капитан. Он вёз с собой трёх бойцов. Каждому по восемнадцать лет. Совсем пацаны. Он вывел их оттуда. Из того ада. Сам сказал, что пускай его посадят, но он не даст угробить подростков. Он смотрел на них — на этих троих, которые сидели бледные, с пустыми глазами. Говорил, что пошлют его под трибунал — пошлют. Посадят — посадят. Но совесть важнее, чем звёзды на погонах. Он не мог хотел смотреть, как восемнадцатилетние мальчишки гибнут один за другим. Как их разрывает на куски. Эти трое молчали всю дорогу. Смотрели в пол. Было видно, что они видели то же, что и мы. Может, даже больше. Капитан положил руку на плечо одному из них и сказал тихо: "Всё. Больше не надо. Хватит. Вы живы. И это главное". Я приехал обратно убитый полностью. Никакой. И сразу же решил сходить в храм. Поставить свечи за упокой и за здравие ребят. Пришёл утром. Было служение. Но стоять я не мог. Ноги подкашивались. Само состояние было очень тяжёлое. Словно на плечах лежал весь тот ад, из которого я вернулся. В момент, когда батюшка читал молитву, подошёл послушник. Паренёк лет семи. Дал мне список — там было порядка семидесяти человек. Мне надо было прочитать фамилии, когда зачитывали молитву за здравие. Когда я начал читать, понял, что часть ребят из этого списка я знал. А их в живых уже нет. В то время сводки приходили с огромным опозданием о гибели и ранениях с линии боевого соприкосновения. Родственники просто физически не знали, что ребята уже мертвы. Они приходили в церковь и просили молиться за здравие. А их сыновья, мужья, отцы уже лежали в пакетах. Я не дочитал список до конца. Сел. Слёзы полились рекой. Я не мог остановиться. Когда служба кое-как закончилась, я встал и подошёл к батюшке. Он спросил, что со мной. Я рассказал, что он меня благословлял перед отправкой. И что он дал мне список, где половина уже мертвы. Батюшка молча выдохнул. Посмотрел мне в глаза и сказал: "Видишь мальчика, который подходил с списком? Вон его мама моет полы в храме. Помогает каждый день. У неё муж без вести пропавший. Они верят и молятся. Приходят сюда каждое утро с надеждой". Он помолчал и добавил: "Я понимаю, что тот человек погиб. Но это их надежда. Это то, что держит их. Не даёт сломаться". Я посмотрел на того пацана. Семь лет. Моет подсвечники. Ждёт папу. А папа, может быть, лежит где-то в воронке без имени и без креста. Может, я его видел. Слёзы снова полились. Душу рвало от этой боли тогда, рвёт и сейчас когда пишу. Я сказал батюшке спасибо за благословение. Добавил, что, видимо, из-за этого остался жив. Из-за его молитв и иконки, которую я хронил в бронижилете. Батюшка протянул руку. Я наклонился лбом по-православному. А он обнял меня за плечо. Крепко. По-братски. Пожал руку по-мужски и сказал: "Спасибо тебе, сынок. За службу. За то, что вернулся". Голос его дрогнул. "Потому что не все возвращаются". Он знал. Он понимал. Сколько ещё имён появитсяы на тех золотых фресках. Сколько ребят не вернётся домой. Я подошёл к той пустой фреске, которую видел перед отправкой. Она всё ещё была пустая. Золотая. Ждущая.