Всем доброго вечера друзья😉
Всем доброго вечера друзья😉 Меня часто спрашивают, почему я такой... Почему не могу промолчать, почему лезу туда, где можно спокойно пройти мимо. И обязательно добавляют: «Смотри, тебя подавят. Съедят. Станешь таким же, как все». Я отвечаю: не стану. И хочу объяснить, почему — не в двух словах, а как есть. Наверное, чтобы это понять, надо сначала узнать, откуда я такой. Я никогда не был трусом. Ни в юности, ни потом. Если нужно было смотреть в глаза — смотрел, не отводя. Руки не тряслись. Я не боялся тех, кто сильнее, и не заискивал перед теми, от кого что-то зависело. Не подстраивался под чужой голос, не копировал чужие манеры — не умел, да и не хотел. Мне всегда было проще быть неудобным, чем удобным и чужим. Я никогда не молчал, если нужно было говорить. Никогда не терпел молча, если нужно было бить. Это не про драки ради драки — это про то, что есть вещи, которые нельзя проглатывать. Когда обижают слабого, когда врут в лицо, когда бьют по своим и ждут, что ты отвернёшься, — я не отворачивался. Молчание в такие минуты я всегда считал соучастием. Меня за это не любили. Но спорить со мной как-то не получалось: всегда выходило так, что смотрели на меня снизу, не поднимая глаз. Я не добивался этого специально и не горжусь этим. Просто так выходило. Потому что правда, сказанная прямо, всегда ставит человека в неудобное положение — и ему остаётся либо признать, либо отвести взгляд. Смерти я не боялся. Ни тогда, когда она была рядом, ни сейчас, когда она просто существует. Я просто жил: что-то терял, что-то находил, кому-то доверял больше, чем следовало, и за это платил. Разрушал себя — иногда осознанно, иногда по глупости, — и всё равно шёл дальше. Уважал тех, кто этого заслуживает, и берёг их. Это, наверное, единственное, чего я не менял никогда. Я многое терпел. Бывало, шёл, когда уже не было сил идти. И всё это — ради правды, ради того, что я тогда считал правдой. Я до конца стоял на своём, отрицал очевидное и себя же за это ругал — так же, как сейчас, наверное, ругаете меня вы. Я много тосковал. Была боль, от которой ломило голову и не хватало воздуха. Я долго тогда искал правду — и, кажется, нашёл. Только, увы, не ту. Вот это, пожалуй, самое горькое: не то, что было тяжело, а то, что искал искренне, верил искренне — а в руках оказалось не то. А потом пришла война. И вот здесь надо остановиться, потому что после неё всё остальное меряется по другой шкале. Я был там, где человеческая жизнь измеряется минутами. Где в руке — граната с выдернутой чекой, и ты уже знаешь, что будет дальше, а сделать ничего не можешь. Где рядом умирали те, кого ты знал по имени, с кем делил последнюю воду и последний кусок хлеба, с кем лежал в одной грязи и считал часы до рассвета. Где привозили ребят, которых уже нельзя было спасти. Где не доживали до утра те, с кем ты вечером разговаривал. Я видел это. Не слышал, не читал — видел своими глазами. Видел, как умирают дети. Как убивают людей только за то, что они говорят по-русски и не хотят становиться «не теми». Как восемь лет люди жили в подвалах, хоронили своих близких и слышали, как весь мир делает вид, что ничего не происходит. Я видел, что делают с мирными, и знаю цену слову «нацизм» — не из книг. Мы отвечали ударом на удар. Не потому, что хотели. А потому, что иначе было нельзя. Молчать в такой ситуации — значит быть соучастником. Я до сих пор уверен: то, что мы сделали, надо было сделать. Тяжело, больно — но надо. Там я потерял очень многих своих. Не «личный состав», не строчки в сводках — друзей. С лицами, голосами, привычками, с планами на жизнь. Я вернулся оттуда не один. Я вернулся с ними — с их памятью, с их именами, с их последними словами. С пониманием, что теперь я живу не только за себя. Вот теперь можно вернуться к вашему вопросу: почему я такой. Потому что нельзя пройти через такое и остаться прежним. Потому что после этого очень ясно становится, что можно потерять, а что терять нельзя.