Мне 8 или 9.

Мне 8 или 9. На дворе июль или даже август. И наш отряд дежурный по лагерю. В столовую надо прийти первыми и разложить ложки и тарелки. Перед вечерним мероприятием расставлять стулья. После дискотеки убрать оборудование. Но мне досталось самое козырное - дежурить на вышке у ворот. Утром я записываю в тетрадочку, сколько человек в каком отряде вышло на море, днем - сколько вернулось. Встану, посчитаю, сбиваясь и начиная с начала по три раза, а потом протяну гордо листик, исписанный слюнявым карандашом, вожатому - он там подпись поставит, мол, вернул всех, кого забирал. И остальные ребята стоят ждут, смотрят так на меня особенно. -Восхищаются, - понимаю я. И меня вообще не смущает тот факт, что завтра на этой вышке будет сидеть кто-то другой, и я буду смотреть на него и тихо ненавидеть - давай уже быстрей, есть хочется, песок в попе, купальник мокрый, солнце палящее. Счетовод, блин! Счетоводю я с подружкой Сашкой, с длинными рыжими вьющимися волосами, которые она никогда не заплетает и перекидывает с плеча на плечо плавным движением, и с макияжем «отвал башки». Стрелки от носа и до самых висков, снизу глаза и сверху - Чингачкук бы оценил, да и я в полном восторге. Сижу, значит, завидую, ибо у меня из косметики с собой аж целая губнушка, да и та гигиеническая, чтоб морда не треснула. Днем наша с Сашкой задача - смотреть, чтобы никто из старших на тихом часу не убежал купаться на море без спроса (как будто они, дураки, пойдут через ворота, ага). А если кого вдруг отпустили в город, даже если ты медсестра или, например, завхоз, то чтоб была бумажка от директора с печатью и подписью. Я строгая, я всё проверяю, пока Сашка сидит на вышке и поправляет стрелки, глядясь в маленькое зеркальце. С поста нам уходить нельзя, даже если обед - а вдруг именно в этот момент зайдет или выйдет кто-то непосчитанный и в тетрадку не занесенный! -Кушать хочется… - жалуется Сашка. -Очень! - соглашаюсь я, и мы сидим и слушаем, как урчат наши животы. Все остальные дети уже накупались, поели и болтают в постелях, хихикают, кидаются подушками, а если входит вожатый, то претворяются спящими. У меня закрадывается мысль, что вышка, возможно, не самое козырное место. -А давай я в столовку сбегаю и спрошу, может они нам что оставили? - предлагаю я. И не дожидаясь ответа, уже карабкаюсь вниз, - Только ты следи, слышишь, и в тетрадку всех пиши. Сашка клянется. Кровью. Сердцем матери. И всем, чем там обычно клянутся дети в 8 или 9 лет, если им очень-очень хочется есть. В столовой мне выдают что-то типа сухого пайка: два куска белого хлеба, две остывшие котлеты и салат из капусты с морковкой, где вместо соуса - сок, который дали овощи, когда их посолили. И я бегу назад, прижимая к груди добычу в жестяной тарелке. А потом мы сидим с Сашкой на вышке, болтаем ногами, жмуримся на солнце, смотрим на виляющую дорогу от наших ворот и до самого поворота на море - и едим бутерброды: на хлеб кинули салат, сверху прижали котлетой. И так это вкусно, что просто не передать словами. Пройдет несколько десятилетий. Мама будет жарить мясо, бабушка печь пироги. Я сама испробую кучу рецептов, и иногда ими даже будут восхищаться. Я буду есть в столовых, кафе и бургерных. В самых крутых и дорогих ресторанах, и даже там, где есть звезды Мишлен. Попробую молекулярную кухню, морских гадов и китайские свиные уши. Но никогда… никогда! я не съем ничего вкуснее той котлеты на белом хлебе с ошметками капусты и моркови. А вчера работала, замоталась, не успела пообедать и за пять минут до сессии заглянула на кухню. -Кушать хочется… - жалуюсь сама себе. -Очень! - соглашаюсь с умным человеком. В итоге схватила остывшую котлету со сковородки, кинула на кусок хлеба и вытащила из холодильника самый обычный витаминный салат. Стою, смотрю в окошко, жую… И за окном не питерский двор, а виляющая дорога от ворот и до самого поворота на море. Не осень, а июль или даже, может быть, август. И мне 8 или 9.