Он разложил УЗИ, МРТ, анализы и говорил коротко, по делу. Глеб слушал и с ужасом склады...
Он разложил УЗИ, МРТ, анализы и говорил коротко, по делу. Глеб слушал и с ужасом складывал картину. У Каролины не было шанса дотянуть даже до двух месяцев без очень дорогой, очень редкой операции: особое оборудование, особый инструмент, лекарства, которых больница не держала на полке. Случай был штучный. Платить пришлось бы семье. А у человека из Красновска таких денег не водилось. Девочка выглядела обречённой ещё до того, как это произнесли вслух. — Что же делать? — Глеб смотрел на наставника так, будто у того в кармане лежал готовый выход. — Буду искать спонсоров, буду стучать в бюджет, сделаю всё, что сумею, — ответил Белозёров. — Обещать результат не стану. Обещать могу только попытку. Глеб понял оба смысла сразу: профессор не бросит, и этого может не хватить. Первые дни Каролина лежала в палате с Валентиной. Мать не спускала её с рук. Глеб смотрел и удивлялся, откуда в женщине, у которой это был первый ребёнок, берётся такая точная нежность: никто не учил её укачивать и ворковать, а получалось так, словно эти движения ждали своего часа внутри неё. Марго оставалась в реанимации и день ото дня крепла, становилась громче, живее. Каролина шла в обратную сторону. Валентина знала, что у старшей сердце тяжелее, чем у той, кого принесли со стола почти без сознания. Знала и про операцию, без которой малышка не выстоит. Страх сидел в ней постоянно. Глеб хотел хотя бы чуть снять этот груз. — Всё будет хорошо, — повторял он Валентине снова и снова. Она будто верила и даже улыбалась. Белозёров однажды услышал эти слова и отчитал ученика без свидетелей. — Зачем даёшь ей надежду, которой у нас нет? — сказал он, остановившись посреди коридора. — Девочка на грани. Денег нет. Из бюджета ничего не выбивается. Она угасает, а ты говоришь «хорошо», будто у тебя в руках уже лежит согласие фонда. Вскоре Марго перевели к матери. Наблюдение в стационаре ей ещё требовалось дней десять. Каролину, наоборот, забрали в реанимацию: состояние ломалось быстро, операция была нужна уже не «потом», а сейчас. У кувеза, где жизнь держали аппараты и капельницы, дежурил чаще других именно Глеб. Он говорил с девочкой, просил держаться, рассказывал Красновск, которого она не видела: парк с новыми горками, школу, взрослую жизнь, в которой она влюбится и сама станет мамой. Каролина ловила его голос огромными серыми глазами и иногда будто улыбалась. Он предпочитал думать, что это не случайное сокращение мышц. Она перестала быть для него очередной картой в ящике. Он даже ловил себя на мысли напроситься в крёстные. Узнавала голос, оживлялась, когда он входил, — и этого хватало, чтобы чужая кроха стала почти своей. Состояние, как и ждали, ухудшалось. Операция была нужна срочно, денег не было. Глеб сам ходил по кабинетам директоров, звонил людям из культуры и бизнеса, всем, кто мог стать спонсором. Время стояло тяжёлое, свободных сумм не водилось. Ему разводили руками или предлагали каплю, которой не хватило бы даже на расходники. Валентина больше не верила его «всё будет хорошо». Она читала правду по его лицу, а он за эти недели стал для неё уже не студентом из ординаторской, а человеком, на которого можно опереться. Он и сам всё понимал и всё равно ждал чуда. Сидел у Каролины всё дольше, читал сказки, пел то, что помнил с детства, рисовал ей жизнь так, чтобы хотелось в ней остаться.