— Спасибо, что оставил нас без моря, к которому мы полгода готовились (Финал)
— Спасибо, что оставил нас без моря, к которому мы полгода готовились (Финал) Глеб волновался сильнее, чем позволяла его роль. Он успел наобещать Валентине, что всё будет хорошо, лишь бы ушла паника из её глаз. Обещать такое было опрометчиво, и он это понимал, но слишком близко принял её историю. Их детство прошло в похожих дворах, обоих пугал огромный город, и встретить земляка в такой беде казалось почти знаком. Он не отрывал взгляда от стола. Хирург сделал ровный разрез, ассистент вынул крошечное, сложенное пополам тельце, и Глеб на секунду потерял ощущение собственного дыхания. Новый человек. И он, практикант из Красновска, оказался среди первых, кого этот человек увидит и услышит. — Как она? — слабо спросила Валентина. Наркоз был не общий, она всё слышала. На отдельном столике уже работали неонатологи: обтирали, весили, измеряли. Девочка пискнула — хороший знак, — и всё же оставалась сине-фиолетовой дольше, чем хотелось бы. Сердце было затронуто серьёзно, но жить без немедленной операции она пока могла. Белозёров послушал стетоскопом, прошёл взглядом по крошечному телу. — Пусть окрепнет, дальше видно будет, — сказал он. — Сейчас стабильна. Не торопим стол без нужды. Тут появилась вторая. Состояние её Глеб считал критическим сразу: в руках акушерки малышка висела, как тряпочка, без тонуса, без того первого упрямого крика. Белозёров даже не стал тратить минуту на осмотр и велел нести её на операционный стол. Валентина плакала и спрашивала одно и то же. Глеб стоял у её головы, просил держаться ради первой дочки, которая лежала рядом и нуждалась в спокойной матери. В одной операционной одновременно накладывали швы Валентине и спасали новорождённую. Старшая оставалась под присмотром: её тоже нельзя было назвать благополучной, хотя после бутылочки со смесью она вдруг затихла и смотрела в лампу удивительно мирно. — Как назовёшь девочек? — спросил Глеб, чтобы вытащить Валентину хоть на минуту из страха. Этот вопрос он задавал ей и раньше, а она откладывала ответ до родов. — Старшая Каролина, младшая Марго, — сказала она. — Ого, — улыбнулся Глеб. — Имена такие, что лет через двадцать парни будут думать, будто девушки шутят и не называют настоящих. Очень красиво. Валентина слабо ответила улыбкой. Ей, видно, было важно, что он говорит о будущем, в котором её дочери ходят на свидания, а не лежат под лампами. — А мне нравится имя Софья, — признался Глеб, сам удивившись, зачем это сказал. — Значит, так и назовёшь свою, когда родится, — отозвалась Валентина. — Имя хорошее. Тёплое. — Дочь? — хмыкнул он. — Я пока даже семью себе плохо представляю. Кажется, будто мне всю жизнь быть только в ординаторской. — Будет, — сказала Валентина серьёзно, без улыбки. — Конечно, будет. Ты ещё сам не знаешь, как оно приходит, а оно уже стоит где-то рядом и ждёт своего часа. Операция Марго длилась несколько часов. Исход держался неясным до самого конца, и только когда малышку увезли в реанимацию, Белозёров позволил себе осторожный, почти скупой оптимизм. Вышло наоборот ожидаемому: та, что родилась почти без сил, оказалась носительницей поломки не такой уж тяжёлой. Поломку закрыли. Впереди была реабилитация, но профессор говорил уже о здоровом детстве, а не о следующей экстренной ночи. — Значит, дома её зря пугали? — спросил Глеб. — Не так всё страшно, как рисовали в районе. — Ну как сказать, — покачал головой Белозёров и достал снимки. — Старшая, которая при рождении выглядела спокойнее, как раз сложнее. С ней разговор другой.