— А квота?
— А квота? — По квоте операция светит года через три. Она столько не протянет. Голос у Риты сел. Глаза наполнились, и она, чтобы не зарыдать вслух, прижала кулак ко рту. Жест был до смешного знакомый. И в эту секунду Глеб всё вспомнил. Понял, кого она ему напоминает. Сколько лет прошло — и какая встреча. — Рита, вы похожи на свою маму? — Что? — она убрала руку от губ. Вопрос прозвучал странно и не к месту. — Многие так говорили. Я и сама в зеркале вижу почти одно лицо. — Знаете, я когда-то был знаком с вашей матерью. И с вами тоже, только вы меня помнить не могли. И с вашей сестрой. — Сестрой? — глаза Риты стали круглыми. — Откуда вы знаете про сестру? Глеб улыбнулся печально и на миг выпал из своей кухни. Мысль унесла его туда, где он был ещё студентом из области и ходил практикантом за профессором Белозёровым в Москве. Тогда он очень удивился, узнав, что в отделении лежит женщина из его же края, из маленького Красновска, рядом с которым сам вырос. В огромном городе такая встреча казалась невероятной. Женщина донашивала двойню. Девочки, и у обеих, к несчастью, уже на том УЗИ, какое тогда умели делать, проступал порок сердца. Насколько он тяжёлый, до рождения можно было только гадать: качество снимков ещё не давало той ясности, к которой Глеб привык позже. В районе ей сразу предлагали прервать беременность, пугали, что вне её тела дети не выживут, что она зря потратит здоровье на нежизнеспособных. Говорили: отпусти этих, потом родишь другого, здорового. Валентина — так её звали — слушать об этом не стала. Она собралась спасти обеих любой ценой и дошла до Москвы, до самого Белозёрова. Очереди к профессору были длинные, и она сыграла на его профессиональном любопытстве: решила, что случай её детей ему интересен как задача, и не ошиблась. Белозёрова зацепила не только редкость пороков, но и сама женщина — её упрямство, вера, отказ отступить. Так Валентина оказалась в их отделении. К самостоятельному родоразрешению речь не шла. Её готовили к операции по извлечению плодов, а в родзале должна была дежурить бригада во главе с профессором: ситуация могла обойтись без экстренной хирургии, но куда вероятнее был другой ход. Глеб как ученик тоже стоял в той операционной. К тому моменту он уже знал Валентину и успел проникнуться её историей. Земляки в чужом городе находят общий язык быстро. Она была очень одинока. Родители умерли, с мужем отношения давно остыли, и этот муж, когда она уезжала в Москву, настаивал на прерывании: ему не нужны были дети, которых он заранее назвал инвалидами. Валентина, сдерживая слёзы, рассказала Глебу, как он пожелал, чтобы «всё поскорее закончилось так, как обещали врачи», и чтобы у жены «наконец встали на место мозги». После родов он в Москву не приехал, младшую на руки не взял, адреса не оставил. Потом, уже в Красновске, появилась другая — и он уехал насовсем. Тот уход, о котором Рита говорила за чаем как про «встретил другую», и этот отказ от двойни были одним и тем же человеком и одной и той же изменой, только растянутой во времени. Говоря это, Валентина зажимала рот кулаком — точно так же, как недавно зажала его Рита. Этот жест и вернул Глеба из прошлого в кухню, будто кто-то наложил одно лицо на другое. Он был в операционной, когда девочки появились на свет. Впервые в жизни видел, как человек приходит в мир, да ещё сразу двое, и это чудо стояло рядом со страхом: заработают ли их сердца вне матки. Хирурги, и Белозёров в том числе, держались собранно.